Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Значит, перетешем, — сказал дед. Он уже всё посчитал раньше всех и теперь сидел довольный, как кот у сметаны. — Я покажу как.

Следующие два дня Тимка не отходил от печи.

Ситный надо было довести до ума: помол проверить, сито опять же, закваска, жар. Пробные ковриги он таскал на суд деревне, и деревня отнеслась к делу со всей ответственностью. К третьей пробе у поварни выстраивалась очередь из знатоков, каждый со своим веским мнением, а Гришка, самочинно произведённый в главные снимальщики проб, объелся до того, что на него жаловалась Марфа. Шестая коврига вышла такой, что очередь замолчала. Светлый, высокий, духовитый хлеб, с кисловатым ржаным норовом, но лёгкий, почти как пшеничный. Дед отрезал ломоть, пожевал, посмотрел на Тимку из-под бровей-стрех.

— По батюшке, говоришь, мука звать будет, — проворчал он. — Богатая у тебя семья выходит, Тимофей. Что ни месяц, то новая дочка.

А нарочные уже скакали по уезду.

Я разослал их ещё в первый день, с дороги: всем старостам, во все городки, всем купцам, кто пожелает, — через три дня большой сход в Замошье, говорить будем про зерно, про серебро и про то, как жить дальше. Отдельно, с поклоном, — мельникам соседних уездов: приезжайте, не пожалеете. Молва, я знал, доскачет быстрее нарочных. После войны за мельницу, после спущенного пруда и колычевского разгрома, о котором уезд уже шептался, на такой сход съедутся даже глухие.

К вечеру третьего дня подводы потянулись загодя, и на бугре у амбара мужики сколачивали помост. Я стоял у окна дедовой избы, смотрел на огни чужих костров по берегу и прикидывал завтрашнее. Завтра мне предстояло продать уезду будущее за одну речь и один ломоть хлеба.

Торговаться я любил с детства.

* * *

Такого схода уезд не видел никогда, и я говорю это не для красного словца.

К утру бугор у амбара было не узнать. Подводы стояли от заставы до самой мельницы, в три ряда, и между ними ходили, здоровались, спорили и глазели человек, пожалуй, четыреста. Старосты со всех окрестных деревень, целыми делегациями, с сыновьями и писарями. Купцы из уездного городка, во главе с Силантием, который держался так, будто сход придумал лично он. Куприян Фомич, прикативший затемно, чтобы занять место поближе. Мельники, наши и чужие, сбившиеся в отдельную кучку у жёлоба, где они с утра уже успели переругаться о насечке жерновов. А по краям толпы стояли люди вовсе незнакомые, из соседних уездов, прискакавшие на одну только молву. Молва у нас нынче работала лучше любого глашатая.

К полудню бугор устоялся.

Перед помостом мужики ещё с утра положили на чурбаки доски, и на них степенно, по старшинству, расселись старосты со стариками. Купцы устроились сбоку своим табором, Силантий притащил из возка собственное кресло с подушкой и восседал в нём, как воевода на смотру. Мельники сбились в кучку у жёлоба и даже сейчас вполголоса доругивались о насечке. Бабы встали широким полукругом позади, детвора усыпала амбарную крышу и заборы, а Сенька занял свою ветлу, по праву старожила. Дружинники стояли по краям редко, спокойно, никому не мешая, и оттого их замечали все.

Я поднялся на помост, и бугор затих.

— Здравствуйте, люди.

— И тебе поздорову… — вразнобой отозвались лавки, настороженно.

— Знакомиться будем. Мастера моего вы уже знаете. — Я указал вниз, где у помоста стоял Тимка, и по рядам прокатилось оживление. — Тимофей. Это он поставил деревне помол. Это его муку купцы рвут из рук, записываясь за месяц вперёд. А я — тот, кто его сюда прислал. Зовут меня Александр Веверин, и прислал я его от организации, которая называется Синдикат.

— А что за Синдикат-то⁈ — выкрикнули из купеческого табора. — Слыхать — слыхали, кажный день слышим! А что оно такое есть — поди знай!

— Вот и спросили, спасибо. — Я подождал, пока уляжется смешок. — Синдикат — это собрание родов, где каждый род делает свое дело. Как вот муку, например. Слово держим железно. Кто внутри — тому подмога всем весом: серебром, наукой, защитой. Кто слово порушил — с тем больше не торгует никто из наших, а наших уже пол-державы. А глава Синдиката это я.

Лавки молчали, переваривая.

— А чтоб не на слово верить, глядите на дела. Соль по зиме почём брали, помните? А сейчас почём? Вдвое дешевле. Это мы сделали. Крупчатая мука, про которую весь уезд гудит, — это мы. Теперь Синдикат пришёл к вам. За зерном.

— Вот ты, отец, — я нашёл глазами кряжистого старосту в первом ряду, — сколько пшеницы сеешь?

Староста опешил, но ответил степенно:

— Полдесятины, кормилец. Боле не сеем.

— А почему? Земля у вас под неё добрая, лучшая в державе.

— Так куда её? — Староста развёл руками, и по толпе прокатился согласный гул. — Себе на праздники смолоть, вот и вся ей дорога. Повезёшь продавать — за неё дают как за рожь, возни же вдвое. Кому она нужна-то?

— Мне, — сказал я. — Мне нужна. Вся.

И стало тихо так, что было слышно, как под бугром работает колесо.

— Теперь слушайте, как будет устроено, и передайте тем, кто не приехал. — Я говорил медленно, чтобы доходило до последних рядов. — Первое. Синдикат отныне скупает зерно. Пшеницу — всю, сколько привезёте, по твёрдой цене, вдвое против ржаной. Рожь — тоже брать будем. Цены объявлены, записаны и до осени не сдвинутся ни на полушку, хоть потоп, хоть сухмень. Не надо больше думать, куда девать урожай. Привёз, взвесил на клеймёных весах, получил серебро, поехал домой.

Толпа загудела, ещё не веря.

— Второе. Кто хочет молоть своё — мельницы берут зерно в помол за плату, в очередь по записи. Что замошинская, что верхняя, что обе колычевские, порядок на всех один.

— Это что ж, — крикнули из купеческой кучки, — колычевские мельницы теперь тоже по записи⁈

— Все по записи, — сказал я. — Третье, самое главное. Посевная уходит, а пшеницы мне надо много. Сам я столько не посею, у меня рук не хватит. Зато руки есть у вас. Поэтому всякому, кто этой весной возьмётся сеять пшеницу сверх своего, Синдикат даёт семена в долг и серебро в рост — на работников, лошадь, и всё что потребно.

Вот тут гул смолк. Слово «в рост» легло на толпу, как туча на покос. Я этого