Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский
* * *
Пятница выдалась плотной. Денисов с самого утра был на посту, переодетый, бодрый, разложивший инструмент с той педантичной дотошностью, какую я в нём всегда ценил.
— Так, Кирилл, — обратился я к Денисову по имени, и тут же отметил, что в моей жизни на одно это имя теперь приходится сразу двое. — Слушай вводную. Свой выходной ты честно отгулял. Завтра, стало быть, отдыхаю я. Весь день, с утра до глубокой ночи. У меня личные дела, и обсуждению они не подлежат. Клиника остаётся целиком на тебе.
— Без проблем, Михаил Алексеевич, — Денисов кивнул спокойно, без тени сомнения. — Справлюсь, не маленький. Поток я уже чувствую неплохо, тяжёлых и спорных отложу до вас, а текучку разгребу сам в лучшем виде. Отдыхайте с чистой совестью.
— Эй! — немедленно вскинулся от стойки Саня, едва не выронив лоток. — А я-то как же⁈ А мне-то когда выходной обломится⁈ Я тут, между прочим, тоже не из железа кован и не двужильный! Денисов вон гуляет, ты завтра гуляешь, а Шестаков, значит, опять крайний и опять на хозяйстве?
— Твой выходной начнётся тогда, когда ты доработаешь смену до самого конца без единого косяка, а пока что за тобой числятся вчерашний разбитый кулер, позавчерашний потоп в углу и сегодняшняя гора немытых лотков. Так что работай, Шестаков, и не плачь мне тут в жилетку. Дотянем до второго администратора, будешь отдыхать.
Саня обречённо махнул рукой и поплёлся к лоткам, бурча под нос что-то горькое про бесчеловечную эксплуатацию рабочего класса и про то, что профсоюза на меня нет. С верхней жёрдочки ему сочувственно и одобрительно заклекотал Феликс, признавший в Сане классово близкий элемент. Видимо, от него Саня этого и набрался.
День покатился ровно. Поток шёл плотный, но без авралов, без сорвавшихся со столов шпионов и без говорящих ящериц, обычная, спокойная работа, по которой я, как выяснилось, успел даже соскучиться за всей недавней свистопляской. Принесли таксу с прихваченной спиной, я вправил ей позвонок, и собака впервые за неделю ровно встала на лапы.
«…не тянет больше… спина лёгкая… бегать хочу…»
Был кролик с отросшими зубами, старый кот на плановый укол, морская свинка, которую перекормила до состояния кирпича сердобольная бабушка. Звали свинку, к слову, Понедельник. Я прочёл бабушке короткую лекцию о вреде печенья для мелких грызунов, бабушка истово покивала, пообещала немедленно исправиться и, уже в дверях, украдкой сунула своей свинке кусок вафли. Спорить с такой любовью я не стал, себе дороже. К вечеру Ксюша подбила кассу, и глаза у неё снова азартно заблестели.
— Михаил Алексеевич! — позвала она, потрясая лентой калькулятора, как победным вымпелом. — Плюс сто тысяч за один только день! Чистыми, после всех расходов! Если так и дальше пойдёт, мы и на оборудование для операционной соберём в два счёта.
— Пойдёт, Ксюша, — пообещал я, запирая шкаф с препаратами. — Теперь точно пойдёт.
Уходил я из клиники в тот вечер с непривычно лёгким сердцем. Помещение за нами, касса полнится, ребята при деле, дракон под куполом спит и растёт, шпион сыт и заперт, Артур на связи и держится. А завтра меня ждал целый день, который я выкроил из этой бесконечной гонки не для пациентов, не для клиники, а впервые за долгое-долгое время, для себя.
Субботнее утро я встретил в непривычном для самого себя виде. Чистая отглаженная рубашка вместо вечного халата и растянутой домашней футболки. Гладко выбритые щёки, на которых не осталось и следа вечной хирургической небритости.
Даже волосы, кажется, впервые за месяц легли как им положено, а не торчком. Я стоял в прихожей, поглядывал на часы и с удивлением прислушивался к странному, почти забытому ощущению. Я волновался, как мальчишка перед первым в жизни свиданием, и ворчуну внутри меня это мальчишеское волнение, против всякого ожидания, даже нравилось.
Дверь комнаты открылась, и я разом забыл и про часы, про ворчуна, и про собственный солидный внутренний возраст.
Олеся вышла не в форменной блузке кафе и не в домашних трениках, в которых я привык её видеть по вечерам. На ней было лёгкое пальто цвета топлёного молока, мягкий шелковый шарф, небрежно закинутый на одно плечо, а волосы, обыкновенно собранные в строгий рабочий пучок, сегодня были распущены и лежали по плечам волной.
Я загляделся, растеряв все заготовленные слова, просто стоял и смотрел, как же она хороша и как ей идёт.
— Ну что, — Олеся улыбнулась, поймав мой откровенно залипший взгляд, и от этой улыбки в прихожей словно прибавилось света. — Куда ты меня ведёшь в такую несусветную рань? Я из-за тебя даже кофе выпить не успела, бессердечный.
— Кофе будет, — пообещал я, открывая перед ней дверь. — И завтрак будет. И ещё кое-что будет, чего ты совсем не ждёшь. Сюрприз. Поехали, пока всё не остыло.
Внизу, у подъезда, нас уже поджидало вызванное мной такси. Мы устроились на заднем сиденье, машина покатила прочь из города, мимо просыпающихся серых окраин, мимо спальных кварталов, к старым загородным усадьбам, где когда-то прогуливалась знать, а теперь раскинулись тихие парки с тёмными прудами и вековыми липами.
За окном тянулось серое, зябкое утро во всей своей беспросветной хмари, низкое набрякшее небо, мокрый блестящий асфальт, голые чёрные ветки в дрожащих каплях. Олеся зябко поёжилась, и я притянул её к себе, обнял за плечи, и она с готовностью пристроила голову мне на плечо.
Машина мягко покачивалась на поворотах, за стеклом плыла серая морось, а мне было так тепло и так спокойно, как не было уже целую вечность. Рядом не было ни клиники, ни звонящего телефона, ни единой чужой беды, которую надо немедленно, любой ценой лечить. Только мы двое и пустая утренняя дорога.
Олеся под боком тихонько мурлыкала что-то себе под нос, водитель молчал. Я глядел на проплывающие мимо мокрые поля и думал, до чего же причудливо устроена жизнь.
В прошлой своей, долгой жизни я просидел над операционными столами столько лет, что и не упомню, латал чужих зверей и чужие беды, а вот так, для себя, чтобы просто везти любимую девушку навстречу сюрпризу, такого у меня, пожалуй, и не случалось ни разу. Второй заход судьба отмерила мне щедрее первого. И транжирить его по мелочам я не собирался.
Такси свернуло на узкую липовую аллею и остановилось у высоких кованых ворот посреди безлюдного