Темный Лорд Устал. Книга XI - Тимофей Афаэль

Себастьян бесшумно скользнул к столу и наполнил рюмку снова.

Дальше всё пошло по нотам, которые Себастьян знал наизусть. Воронов не торопился и силой ничего не вливал. Он обхаживал гостя, как обхаживают пугливую дичь. Первый тост подняли за старые добрые времена, которых на деле никогда не было. Второй — за здоровье, что в данной компании звучало почти издевательством. К третьему Орлов уже говорил чуть громче, чем подобает осторожному политику, и руки его заметно потеплели.

Себастьян подливал. Это была его партия в этом дуэте, и он вёл её безупречно. Рюмка не пустовала ни секунды, но и не переполнялась, наполняясь будто сама собой, без видимого участия чьей-либо руки. Хороший дворецкий должен быть невидим. А хороший дворецкий, спаивающий по приказу Светлого Патриарха, — невидим вдвойне.

Маски сходили с целителя медленно, слой за слоем. Сначала ушла осторожность дипломата. Потом — благообразная сдержанность врача. К пятой или шестой рюмке столп нейтралитета за столом попросту исчез. Остался просто немолодой, смертельно уставший человек, которого полжизни душил собственный галстук. И галстук этот наконец дал слабину.

И тогда плотину снесло окончательно.

— Знаешь, что самое смешное, Саша? — Орлов уставился в рюмку, и голос его наконец сорвался с цепи. — Я ведь всю жизнь считал себя хорошим человеком. Светлый целитель. Добренький доктор, который никому не отказывает. — Он издал короткий смешок. — Полжизни, Саша. Полжизни я латал этих ублюдков. Вытаскивал с того света их пропитые печени, их жирные сердца, чтобы они наутро вставали с койки — и шли воровать из казны дальше. Я сшивал министра, который через неделю подписывал указ, гробивший сотни таких, как я. И улыбался, берря плату. Называл это «нейтралитетом».

Он залпом опрокинул рюмку и грохнул ею об стол.

— Святой! Я играл в святого, понимаешь⁈ А надо было резать. С самого начала эту гниль надо было резать под корень. — Глаза целителя, мутные от коньяка, вдруг полыхнули совершенно трезвой яростью. — Моя дочь это поняла. Девчонка, а поняла то, до чего я так и не дошел. И твой внук понял. Этот мир не вылечить, Саша! Его поздно лечить! Его надо выжигать дотла!

Тишина после этого взрыва стояла плотная. Перепуганный министр в углу, кажется, перестал дышать совсем — он только что своими глазами увидел, как Светлый Патриарх отрекается от всего, во что Светлые кланы верили веками, и осознание это явно не помещалось в его бюрократической голове.

А Патриарх Воронов сиял.

Старик медленно поднялся, обошёл стол и собственноручно наполнил рюмку Орлова до краёв — жест, в их кругу означавший высшее уважение. Затем поднял свою.

— Вот теперь, Илюха, — произнёс он с восторгом, — ты заговорил как патриарх. Наконец-то. А то всё кудахтал, как медбрат при покойницкой.

Они чокнулись. Хрусталь звякнул в тишине, и звук этот, на слух Себастьяна, прозвучал на удивление похоронно — будто где-то закрылась последняя дверь.

Себастьян бесшумно подобрал упавшую на пол пробку и отметил для себя, что Светлый Патриарх окончательно и бесповоротно перешёл на тёмную сторону. Случилось это, если быть точным, на шестой рюмке двухсотлетнего коньяка. При деятельном содействии одного дворецкого и полном попустительстве этого дворецкого собственной совести.

Совесть Себастьяна, впрочем, давно и прочно молчала. Её, как и многое другое в этом доме, он держал под идеальным контролем.

Он долил обоим патриархам ещё. Вечер, судя по всему, только начинался, а пьяные планы людей такого калибра имели обыкновение к утру становиться государственными указами. И кому-то предстояло всё это записать, согласовать смету и проследить, чтобы безумие было исполнено в срок и по высшему разряду.

Кому-то. Себастьян уже знал кому.

К полуночи галстуки уже валялись где-то под столом, рядом с остатками министерской выдержки. Два патриарха, старый и новообращённый, придвинулись друг к другу и принялись кроить Большой Совет заново, с энтузиазмом школьников, задумавших грандиозную пакость.

Министр культуры, доселе благоразумно молчавший, совершил роковую ошибку. Он принял короткую паузу за приглашение к диалогу.

— Что касается меню, господа, — осторожно подал он голос, цепляясь за единственную область, в которой ещё чувствовал себя экспертом, — я бы рекомендовал классический фуршет. Чёрная икра, осетрина, фуа-гра. Дабы подчеркнуть статус и…

Он не договорил.

Новообращённый Патриарх Орлов медленно повернул к министру голову. В его глазах не осталось и следа того доброго доктора, что полжизни латал чужие тела. На министра смотрел человек, только что переставший себе лгать, — и оттого вдвойне страшный.

— Икра? — переспросил он тихо. Потом грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули рюмки. — Какая, к чёрту, икра⁈ Этим глистам⁈ Этим пиявкам, что веками сосали из страны кровь⁈

Он навис над столом, и в реве его прорезалась вся та ярость, что копилась полжизни под маской смирения.

— Перловку им! Слышишь⁈ Перловку, в солдатских бачках! С тушёнкой третьего сорта, с комками! Пусть жрут пайку, как жрёт её солдат на границе, которого они кормили объедками! Хватит. Накормились.

Себастьян, стоявший у буфета, внешне не дрогнул ни единым мускулом. Внутренне же он уже открыл воображаемый блокнот и сделал первую запись. Перловая крупа, оптом, тонн — уточнить по числу делегатов. Бачки армейские, желательно с подлинной ржавчиной для аутентичности. Тушёнка низшего сорта — поставщика найти будет несложно, такого добра на складах в избытке. Деталь дикая, но, по чести говоря, исполнимая. Себастьян занёс её в смету без малейшего сопротивления.

Воронов слушал всё это, и лицо его расплывалось в блаженной улыбке. Молодой задор соратника явно пришёлся ему по душе. Когда Орлов выдохся, старик задумчиво покрутил в пальцах бокал, и Себастьян понял, что сейчас прозвучит вклад самого Патриарха. Вклад Вороновых всегда отличался известной… монументальностью.

— Перловка — это хорошо, — одобрительно кивнул старик. — Это для желудка. Но надо ещё для души. Для атмосферы. — Он мечтательно прикрыл глаза. — Знаешь, что мы поставим в фойе, Илюха? Прямо у входа, чтоб каждый сразу увидел. Гильотину. Настоящую, рабочую, с остро наточенным ножом. И палача рядом в капюшоне. Пусть стоит, точит лезвие и молчит.

Он открыл глаза, и в них плясали черти.

— Пусть заходят и сразу прикидывают, по размеру ли им новый воротник.

Министр культуры издал тихий звук, похожий на писк придавленной мыши.

Себастьян сделал в воображаемом блокноте вторую запись, столь же обстоятельную, как первая. Гильотина