Рыжее проклятие Инквизиторов - Тина Солнечная

— Я подчинился. Когда привёл её сюда. Когда дал ей ошейник. Как ты велел! Я сделал всё, что ты хотел. Но когда она стоит перед тобой голая и плачет —

я не буду делать вид, что это нормально. Никогда.

Отец замолчал. Несколько долгих секунд.

А потом рассмеялся — коротко, сухо, будто с горечью.

— Значит, так, — бросил он. — Раз ты так к ней привязан — пользуйся. Развлекайся. Делай, что хочешь. В конце концов, раньше мы даже имени ведьмы не могли узнать. А эта — сама тебе его прошептала, не так ли? Небось, когда ты ее первый раз трахнул.

Он подошёл к столу, медленно натягивая рубашку, и не смотрел на меня.

— Пока она приносит пользу — пусть будет. Твоя игрушка. Твоя ласковая тварь.

Он застегнул последнюю пуговицу, развернулся и бросил через плечо:

— Но будь уверен, Ланс. Я это так не оставлю. Никто не смеет мне перечить. Даже ты.

И вышел из кабинета, оставив после себя тишину — тяжёлую, удушающую, как запах гари после пламени.

Когда за отцом закрылась дверь, я остался один — среди тяжёлой тишины, пропитанной кожей, пеплом и гневом. Кабинет будто сузился, стал тесным, душным, как клетка, в которой воздух больше не насыщает лёгкие, а только давит изнутри.

Я прошёлся по комнате, остановился у окна, опёрся руками о подоконник и закрыл глаза.

Какой же я дурак.

Всё выдал. Пусть не прямым признанием, но каждое слово, каждый взгляд — кричали о том, что она для меня больше, чем «исследование», больше, чем ведьма. Больше, чем позволено.

И он это понял.

Не стал кричать. Не стал угрожать. Именно поэтому всё стало только хуже.

Пока он молчит — я на крючке. И не знаю, когда он дёрнет леску.

Он позволил мне оставить её рядом. Сказал — развлекайся, пользуйся. Слова, брошенные с таким презрением, будто я приравнял её к мебели в этом доме. Но в этих словах не было нищего милосердия. Это была ловушка, ловко брошенная под маской «отцовской уступки».

Он не сдаст меня Совету. Пока. Не потому что заботится. А потому что наблюдает. Ждёт, когда я оступлюсь окончательно. Или принесу нашей семье пользу.

Я провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали едва-едва. Даже зная, что каждый мой шаг теперь — по лезвию, даже понимая, что поставил под удар и себя, и Арно, и саму Арию…

Я бы сделал это снова.

Потому что смотреть, как он стоит над ней, как его тень ложится на её плечи,

как он бросает на неё взгляды, от которых хочется вырвать ему глаза —

это было невыносимо.

Она дрожала. Смотрела на него, как зверёк, загнанный в угол. А он наслаждался этим. Давлением. Страхом. Как всегда.

Нет. Я не позволю ему коснуться её снова. Не позволю никому. Потому что она — моя.

И я буду защищать её. Даже если ради этого придётся встать против всего мира. Даже если в конце — сгорю сам.

Я шёл по коридору быстрым шагом, но не бегом — нельзя было. Даже если внутри всё горело. Даже если в груди — ком, а в горле — сталь. Отец мог следить. Слуги могли смотреть. Любая тень, любой взгляд — теперь мог стать угрозой.

Но мне было плевать. Сейчас была только она.

Я толкнул дверь в её комнату и увидел, как она сидит на краю кровати, сжалась, обхватив себя руками, тонкие плечи дрожали. Волосы растрепались, сорочка смята. И этот взгляд — когда она подняла глаза…

Испуганный. Запредельно уставший. Но всё равно — сильный. Она держалась. Несмотря ни на что.

— Эй, — тихо сказал я, подходя ближе. Неуверенно. Осторожно. — Это я. Всё хорошо. Он больше не подойдёт к тебе. Никогда.

Она не ответила. Только качнула головой и отвернулась.

Я опустился на колени перед ней, взял за руки — они были холодные, до ломоты.

Приложил к губам.

— Я здесь. Слышишь? Я не позволю ему тебя тронуть. Я поклялся про себя ещё там, в кабинете. А сейчас говорю тебе вслух: Ты в безопасности. Пока я рядом — никто тебя не обидит.

Она всхлипнула. Один раз. Глухо, едва слышно.

Но я уже тянул её к себе, обнимал крепко, осторожно, как держат что-то драгоценное и хрупкое.

— Прости, — прошептал я. — За всё. За то, что не догадался раньше. За то, что тебя оставили наедине с ним. За то, что не оказался здесь раньше.

Она не ответила словами. Только уткнулась лицом в моё плечо. И дрожь понемногу утихла.

Я держал её, гладил по спине, по волосам, снова и снова повторяя:

— Ты в безопасности. Ты моя. И я тебя не отдам.

Она всё ещё дрожала в моих руках — почти незаметно, едва ощутимо, но я чувствовал это каждой клеткой. Как будто её тело пыталось собраться обратно из осколков. Я прижал её крепче, осторожно, и коснулся губами щеки, где застыли следы слёз.

— Тише… — шепнул я, целуя их — одну за другой, мягко, бережно, как будто мог поцелуями стереть её боль. — Я рядом. Всё позади.

Ария чуть вздрогнула, когда я отстранился и встал, но только для того, чтобы опуститься вновь — ниже, перед ней.

Осторожно взял её за руки, заглянул в глаза, как бы спрашивая молча: можно?

Она не ответила, но и не отвела взгляд.

И тогда я медленно, сдерживая гнев и нежность в равной мере, поднял край её сорочки.

На бледной коже бедра темнел неясный отпечаток. Я узнал форму ладони. Его ладони.

И внутри меня всё сжалось от ярости.

Я наклонился ближе и приложил губы к этому следу. Не с вожделением — с благоговейной бережностью. Как будто этим прикосновением мог сказать ей:

Ты — не его. Он больше никогда так не поступит.

Её пальцы осторожно сжались в моих волосах, и я услышал, как она выдохнула.

Словно только сейчас поверила, что ей никто больше не причинит боли.

Я поднял на неё глаза.

— Ты — моя ведьма, — прошептал я. — И я никогда не позволю больше никому даже прикоснуться к тебе вот так. Ни одному человеку на этом свете. Слышишь?

Она кивнула. Молча.

Я продолжал стоять перед ней на коленях, держа её за талию, будто боялся, что она растворится в воздухе, исчезнет, как сон. Каждый её вдох ещё был неровным, но уже не резким, не рвущим грудь на части. Я ощущал, как она понемногу смягчается — не сдаётся, нет, — а просто позволяет себе