Пульс Империи. Цена милосердия - Илья Городчиков

Я не писал о поездке как о череде побед над неприятностями. Пока мы только учились довозить людей и вещи до места, где собирались помогать другим. О себе добавил, что здоров и скоро вновь выйду к морю.

О её переводе я спросил отдельно. Хотелось узнать, какое имя будет напечатано на первом листе и удастся ли ей убедить издателя без вмешательства отца. Я пообещал прочесть книгу при возвращении, даже если она успеет устать от моих старых замечаний. О словах Алексея Ивановича написал осторожно: я помню наш уговор и обращусь к нему сам, когда вернусь. Последнюю строку заполнил просьбой рассказывать о своих днях, даже если ей покажется, что в них нет событий, достойных письма с дороги.

Я перечитал ответ и увидел, что почти ничего не сказал о её страхе. Приписал, что её короткая фраза дошла до меня и я держу её рядом с письмами для службы. Никита напомнил: посыльный отправляется через несколько минут. Я сложил лист, запечатал и успел отдать его служащему вместе с новым адресом для дальнейшей пересылки. На обратном пути Никита спросил только, успел ли я назвать место отправления. Я кивнул: дата и Рига стояли в первой строке отправленного письма.

Мы снова вышли в море и несколько дней шли вдоль берега на запад. Время определяли стоянки, смена ветра и короткие ночи, когда помощники спали между ящиками. При одном переходе Иван сам остановил погрузку полотна, пока не увидел своей отметки в ведомости, грузчик проворчал и назвал номер вслух.

Семён проверил инструменты после сильной качки и обнаружил только ослабший ремень снаружи короба. Дорожные записи росли быстрее, чем описание испытания повозки. Я перестал считать их помехой настоящей работе.

В приморском пункте, откуда обозы уходили к войскам, нас встретил офицер с новым распоряжением. Судно оставалось у причала, а наша группа должна была продолжить путь по суше вместе с грузом для госпиталя. Предстояло несколько дневных переходов, затем передача у участка Кольбергской операции.

Никита сверил имена и заметил, что в старой ведомости всё ещё значатся четверо помощников. Я при офицере вычеркнул Андрея, приложил расписку рижского лекаря и получил пометку о фактическом составе. В госпитале должны были встретить пятерых.

На дороге повозка Кирилла шла без раненых, внутри лежали закреплённые носилки и часть запаса. Нас просили беречь место для раненых, которых могут передать навстречу. Ехавший рядом возчик сказал, что обратные подводы часто задерживаются у первого же переправочного двора, потому что там меняют лошадей и ищут сопровождающего.

Я спросил, кто сообщает врачу о задержке. Он пожал плечами: иногда тот же возчик, если знает, где врачу оставили ночлег. Мы записали название двора, хотя пока не имели права менять чужое расписание.

На втором сухопутном переходе навстречу показались три подводы с возвращающимися ранеными. Передняя остановилась, её сопровождающий врач узнал наш знак в ведомости и попросил взглянуть на человека в последней. Солдат лежал на жёстких носилках с повреждённой ногой, закреплённой короткой шиной. Край шины давил выше колена, а под спиной подкладка сбилась к пояснице. Он отвечал ясно, но при каждом толчке хватался за борт и говорил, что пальцы на ноге немеют.

Сопровождающий назвал время последней перевязки и показал свой лист. После дождя его часть размокла, и запись о состоянии стопы едва читалась. Я проверил, ощущает ли солдат прикосновение, может ли двигать пальцами и насколько тёплая стопа.

Затем мы с врачом решили приподнять носилки при остановленном возе и подложить сложенное полотно там, где доска давила на спину. Никита удерживал раму, Семён ослабил наружный ремень под его счёт. Повреждённую ногу поддерживали отдельно, не пытаясь на дороге переделать всю прежнюю работу.

— Мы могли бы задержаться у вчерашнего двора, если бы там оставили хотя бы сухое место и двух носильщиков, — сказал сопровождающий, пока я поправлял край повязки. — Мне приказано доставить троих к следующему госпиталю, лошади меняются по дороге. На прошлой остановке дали корм, но не дали рук, чтобы снять людей. Я обошёл повозки и поехал дальше. Сегодня он впервые сказал о пальцах так ясно, раньше жаловался лишь на боль.

Когда подкладку закрепили, солдат смог лечь ровнее. Он всё ещё чувствовал покалывание в стопе, и я записал это без успокоительных слов. Врачу передал чистый лист с признаками, временем осмотра и просьбой проверить ногу вновь после следующей остановки, вложил его в сухую обёртку.

Из нашего запаса оставил несколько чистых полотен и ремень, который можно снять для осмотра без полного освобождения носилок. Иван отметил расход в книге, хотя рука у него дрогнула при виде запаса, уже уменьшенного разбитой склянкой и дорогой.

Сопровождающий врач предложил взять у нас ещё одни носилки. Мы проверили ширину его подвода: наш крепёж там требовал бы новых отверстий и времени, которого ему не дали. Я оставил чертёж простого расположения опор и показал, как удержать текущую раму ремнями до следующего двора.

Он попросил назвать мастера в Петербурге, если схема окажется полезной для обратных транспортов. Я назвал Кирилла и уточнил, что первые результаты у нас ещё впереди. Одной удачной перестановкой на дороге нельзя было подтвердить все обещания мастерской.

После разъезда Никита долго молчал. Потом сказал, что наш опыт должен начинаться с передачи между участками: кто снимает больного с одних носилок, кто отвечает за время ожидания, какое состояние ноги отмечают до следующего врача.

Наша повозка может выдержать колею и всё равно прибыть поздно, если на каждом дворе люди станут искать подпись, лошадей и свободные руки. Я записал его предложение рядом с первыми данными о возвращавшихся солдатах. Одна строка о состоянии человека теперь требовала ещё нескольких о том, как он до нас доехал.

К вечеру стали попадаться повозки с армейскими клеймами и люди, говорившие о госпитале впереди как о знакомом месте. Мы остановились на последнем дворе перед участком. Пётр вывесил сухие листы для завтрашнего приёма, Семён проверил ремни, Иван пересчитал полотно, которого осталось меньше исходной описи.

Я написал на обложке журнала фактический состав группы и время прибытия к этому двору. Утром предстояло предъявить всё начальству и врачам, уже работавшим при раненых, наши записи о дороге были первым результатом, который я мог им показать.

К госпитальному двору мы подъехали вместе с подводой, которая везла пустые котлы и двоих спящих возчиков. Возле ворот её пропустили первой: повар требовал посуду