Сломанный рай - Павел Владимирович Дмитриев
Технологический рывок стартовал сравнительно поздно, только после объединения в конфедерацию и освоения холодных приполярных материков. Появилась древесина, металлы, машины, двигатели. Побеждены, а скорее даже уничтожены океанские хищники. А вот войн опять не случилось: с одной стороны — нет традиции, а с другой — групповой брак дает огромный опыт мирного управления конфликтами.
С мечтой о звездах — еще интереснее. На Гелле, в отличие от Земли, очень рано нашли неоспоримые доказательства: их посещали. Более того — их, возможно, создали. Или, что не менее вероятно, — они потомки пришельцев. Спор «кто мы есть на самом деле» — до сих пор основной вопрос их культуры. Он болит, как старая рана, и одновременно греет, как огонь костра в ночи.
Дальше все просто. Космос лег на их традиции, как вторая кожа. Каждая планета — новый остров в бесконечном океане. Место, которое нужно обжить, понять и полюбить. Но путь между звезд — опасен и полон чудовищ, только хитрость и храбрость помогут его одолеть.
Их главный девиз звучит так: «Вселенная не должна пустовать».
Теперь семья на Гелле — стабильная, связанная брачным контрактом и традициями группа из десяти-двадцати взрослых, как правило — нескольких поколений. Старики умирают, молодые — создают пары или какие-то более сложные партнерства. Поэтому семьи поистине «вечны», если верить энциклопедии, многие существуют более тысячи лет.
Все доходы сливаются в один котел, который распределяется на общем собрании. Ответственность, в том числе уголовная, коллективная — все отвечают за всех. Юридически права и обязанности членов семьи равны, но ни секунды не сомневаюсь: некоторые сильно равнее других.
Внутри семьи отношения настолько сложны и переплетены, что любой земной Фрейд удавился бы от ужаса. Здесь обычны неформальные и неочевидные договоренности, уходящие в глубину веков обычаи, маленькие «группы по интересам», тайные симпатии, старые обиды, которые никто не произносит вслух, но все чувствуют. Боюсь представить, каковы у них семейные мелодрамы.
Дети считаются общими, биологическое родство для младших возрастов обычно скрывается. Очень часто, а может, и всегда, одна или несколько семей организуют для воспитания молодняка что-то типа детского сада, который начинается буквально с рождения и заканчивается в средней школе. Старшая школьная и университетская система крайне слабо унифицированы, да и будущее ребенка мало зависит от диплома: все определяют семьи.
В конце концов для себя я решил: геллянская семья — скорее хозяйственная община, чем полноценное партнерство «каждого мужчины с каждой женщиной». По крайней мере, так у моего внутреннего психоаналитика не сносит крышу.
Но главный сюрприз, который окончательно сломал мне мозг: весь экипаж этого корабля — одна семья.
Не метафора, не художественное преувеличение, а буквально — семья. Со всем многообразием отношений, юридических контрактов и многовековых традиций.
На третий день, ближе к вечеру, меня пригласили в палату к Лил.
Она лежала на кушетке, нога в пластиковом корсете почти до паха, подвешена на вытяжке. Лицо бледное до голубизны, осунувшееся, губы потрескались, но темно-синие глаза уже полны жизни и силы.
— Привет… — тихо прошептала она, с видимым усилием поднимая руку.
— Рад тебя видеть, — я осторожно коснулся ее холодной ладони, боясь сжать сильнее.
— Извини… мы не смогли… предусмотреть.
Она уже поняла, каковы причины нападения. Предсказуемо, не такая уж это и загадка. Или кто-то из старших подсказал — наверняка же все произошедшее рассмотрели и препарировали в мельчащих подробностях.
Надо признать — ей есть за что себя винить. И, увы, не только ей.
— Я тоже хорош, мог бы догадаться и предупредить, — взял я на себя часть вины. — В любом случае очень рад, что ты жива. А раны… это всего лишь время.
Ее лицо дрогнуло — больно, резко, как будто я нечаянно ткнул в голый нерв. Кажется, выдал что-то не то. Поспешно добавил:
— Сожалею, что так вышло с Йоном.
— Ты отомстил за его смерть. — В ее глазах мелькнуло что-то твердое, почти злое.
— Всего лишь защищал себя…
Лил слабым жестом отринула мои попытки сгладить углы.
— Тиль меня спас, — ее голос дрогнул. — Я должна его семье.
Судя по напряженному взгляду — для нее это не форма вежливости, а очень серьезный вопрос. Как на Гелле принято оценивать жизнь? Почему в детской энциклопедии про это не написали? Ладно, цена — или вещь, или услуга. Ни то ни другое дочери Тиля Оулмайра не нужно абсолютно. Да ей и сам Тиль был не очень-то нужен, раз смоталась в Тихоокеанский кластер. И что делать?
Тут меня как ударило. В своем вымороженном цинизме я чуть не упустил самое главное: славу. Именно из-за славы, ну или ее разновидности, — гордыни — художник ввязался в смертельно опасные приключения. Значит, именно ее и нужно вернуть. Желательно — в максимально возможной мере.
— Семья Тиля не откажется от достойной картины, — решился я, и голос прозвучал тверже, чем ожидал. — Ведь в вашем мире есть картины?
Она посмотрела на меня оценивающим взглядом. А потом произнесла тихо, но очень искренне:
— Спасибо.
Я почувствовал, как с души сдвинулся тяжелый камень. Уж очень легко и небрежно погибшего художника закрыли в пакет и унесли. Понятно почему — у врачей секунды на счету. Понятно, что и со своим погибшим гелляне поступили бы точно так же. Но ощущение неправильности осталось… и вот, его нет.
Остался лишь один важный нюанс.
— Думаю, Тилю было бы приятно найти покой на Гелле, — продолжил я. — Как вы хороните своих мертвых?
— В глубине Океана.
Я кивнул — медленно, тяжело.
— Полагаю, его устроит.
Повисла пауза.
Вроде все решили, а мое возвращение на Землю ближе не стало. Попросить, чтобы отвезли? Не откажут, наверно, а дальше? Вот только какое-то понимание появилось, и все сломать? Надо что-то придумать…
Оказалось, что обязательную программу переговоров исчерпал только я. Лил же еще толком и не начинала.
— Семья в долгу. Ты спас и отомстил.
— Наверное, ты устала? — Я попытался выиграть время. — Поспишь? А завтра продолжим? Или лучше денька через два? Так не беспокойся, я подожду. Ты поправишься, встанешь на ноги, мы возьмем пива, поболтаем как раньше…
Кажется, из моего спутанного монолога больная уловила только одно, но принципиально важное для нее слово.
— Не смогу ходить. — Ее глаза вдруг налились слезами. — Колено разбито. Совсем.
Я схватился