Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

На подоконнике стояла моя кружка с обколотым краем, та самая, которую я зачем-то снял утром с полки в сестринской. Соль. Сахар. Кипячёная вода. Всё это есть в любом деревенском доме на полке над лавкой и стоит дешевле спичек, а потому в такое лечение не поверит ни одна живая душа, пока не увидит своими глазами…

Значит, надо, чтоб увидели. Завтра к вечеру я в Полежаевке, и на этот раз мне будет что им показать.

Пузырь под пластырем я нащупал в третьем часу ночи.

Пальцы шли по детской руке от локтя вниз, без всякой мысли, — и на середине предплечья кожа поддалась мягко, как тесто под ладонью. Я подвинул керосинку ближе. Капля в стеклянном окошке стояла на месте, а под пластырем набухло, побелело и на ощупь оказалось холодным. Вена ушла: всё, что я влил за последний час, легло под кожу, впустую.

— Валя, — позвал я вполголоса, чтобы не поднять Шуру, задремавшую в платке и сапогах на соседней койке. — Свет ближе. И жгут подайте.

Иглу я вытянул, прижал ваткой, размотал вторую руку и повёл пальцами по сгибу и дальше к кисти... Под сухой кожей вены лежали пустыми нитками. Поднять их не удавалось ни теплом, ни жгутом. У обезвоженного ребёнка сосуды спадаются первыми: тело отдаёт руки-ноги, лишь бы дотянуть сердце и голову. Оно право, а мне от его правоты не легче.

Со второго прокола игла прошла вену насквозь, а на третьем я остановился сам: пальцы у этого молодого тела ходили ходуном, так что от четвёртой попытки ребёнку вышла бы одна беда.

— Виктор Ильич, а склянка-то ещё на треть полная. — Валя держала флакон обеими руками, боясь уронить. — Может, в ножку? У нас Соловьёв колол, я видала.

— В ножку у него то же самое, что в руке. Пустая труба.

Я отпер аптеку своим ключом. В этом и вышла вся приятность той ночи. Керосинка высветила полки: стрептомицин в двух картонках, строфантин в вате, а дальше бинты да хозяйственная мелочь. Физраствора нет. Глюкозы нет — обе склянки я сегодня же и вылил в этого мальчика.

Стоял я перед этими полками, покуда не начало резать глаза от копоти. Ехать в район? До ЦРБ сорок с лишним километров по темноте, коммутатор в правлении глухой после одиннадцати, а дед Гриша с кобылой обернётся к полудню, и то если не завязнет. Привезёт две склянки... А детей в Полежаевке ещё пятеро. На чём я их всех буду вытаскивать, на одной трубке по очереди?

Я навесил замок обратно и повернул ключ теми же двумя движениями, что и Клавдия Матвеевна.

В детской Шура уже сидела, спустив ноги на пол: проснулась она давно и всё слышала.

— Иглу вынули, — сказала она. Сказала утвердительно, как о деле, которое уже кончилось.

— Вынул. Больше её ставить некуда, вены у него сели.

— Стало быть, всё?

— Стало быть, будем поить.

Слово это упало нехорошо. Я услышал его со стороны. Мать трое суток поила сына из чашки, привезла его сюда за иглой, за наукой, за тем, чего дома нет. А доктор походил у полок и вышел с чашкой.

— Дак я поила, — сказала Шура ровно то, что и должна была сказать. — Три дня поила. Вытекает же.

— Простой водой — вытекает, тут вы правы. — Кружку с обколотым краем я снял с подоконника и поставил на табурет между нами. — Такой мы и не дадим. Дадим ту, какую его кишка пропустит в кровь. Мне нужны соль, сахар и кипячёная вода. И Нюра. Разбудите её, Валя, она в бельевой.

Нюра пришла через минуту, в накинутой на плечи кофте и уже с сердитым лицом, потому что будят её обычно к худому.

— Чего? — И сразу, не дослушав: — Помирает?

— Живой. Мне нужен ведёрный чайник кипятку и литровая банка. Банку выварите, чайник не снимайте с плиты до утра, кипяток мне будет нужен всю ночь.

— Кипяток-то на что?

— На лекарство.

Уходя, она задержалась в дверях и покривила рот, решив про себя, что доктор с устатку заговаривается, а спорить будут утром. До утра не дотерпели: возражения начались, едва Валя принесла из кухни соль в бумажном фунтике.

Я взял половину чайной ложки соли, без верха, и растёр щепоть между пальцами, потому что дома человек сыплет на глаз, а тут мерка должна быть одна на всех. Сахару — шесть ложек с горкой поменьше, соды на кончике ножа. Литр кипячёной и остуженной воды лил я медленно, размешивая черенком, покуда песчинки на дне не разошлись все до одной.

Потом я эту воду попробовал.

Вкус вышел ровно тот, какой должен: чуть солонее слезы и еле сладкий, скорее противный. Узнать его по памяти я и не мог: тридцать лет мне такое привозили в готовых пакетиках. Разводил я, не думая, что там внутри.

— Валя, попробуйте.

Она отхлебнула с ложки, сморщилась и глянула на меня виновато, будто испортила.

— Солёная...

— Правильно. Слаще делать нельзя: сладкая потянет воду обратно в кишку, и его пронесёт ещё пуще. Солонее тоже нельзя. Как слеза — вот наша мерка, её всякая баба у себя на кухне повторит. Запоминайте, Валя, разводить придётся часто.

Нюра стояла в дверях с чайником и слушала всё это с лицом бабы, которой соседка объясняет заговор от ячменя.

— Доктор. — Чайник она поставила на пол, чтобы освободить руки. — Это ж вода.

— Вода.

— С солью.

— С солью и с сахаром.

— Милый мой, у меня четверо, и всех четверых я этой водой поила, когда их несло. — Голос у неё был усталый, и оттого задело меня сильнее, чем от крика. — За тем ли она его через девять вёрст на телеге везла, чтоб ей тут солёной воды налили?

Ответить на это по существу было нечем, а врать — незачем. Я и не стал.

— Вы ей соли клали?

— Соли?.. Нет. Кипятку с сахаром.

— В том и разница. Порознь они не работают, а вдвоём проходят сквозь кишку и тянут за собой воду. — Я повернул чайную ложку так, чтобы на выпуклой стороне поймался огонёк керосинки: Нюре нужен был предмет, за который можно взяться глазами. — Вот наша игла. По ложке в