Цена милосердия - Илья Городчиков
В комнате пахло мокрой одеждой и чернилами. За столом одновременно спорили о подводах, считали людей для ночной смены и принимали записку от врача, просившего чистое полотно. Я дождался, пока капитан Чернышёв закончит разговор о корме для лошадей, и положил перед ним столичное назначение.
Придворное рекомендательное письмо он прочёл первым. Попросил подождать, когда посыльный принёс сведения о новых раненых на дороге. Лишь после этого вернулся к моей просьбе и спросил, что мы привезли на самом деле.
— Пятерых человек вместе со мной: подлекаря и троих помощников, — ответил я, раскладывая опись. — Четвёртого оставил больным под надзором лекаря в Риге, вот расписка и запись о его возвращении. Из запасов потеряли часть полотна и мерную трубку при перегрузке, взамен приобрели спирт и склянку. Повозка и носилки прибыли исправными. Список составлен после последней проверки, вчера вечером.
Чернышёв сравнил его с приказом на шестерых, положил рядом рижскую расписку и не стал требовать, чтобы Андрей числился при нас до следующего рапорта. Ему было важно узнать, хватит ли людей принять больных без помощи чужих санитаров.
Я назвал предел, который мы проверили в Петербурге, и попросил место для работы рядом с действующим госпиталем. Капитан отвёл нам часть большого помещения и две недели до первого подробного отчёта. На чужие палаты и их работников мои бумаги власти не давали.
— Здесь уже есть врачи и порядок, господин доктор, — сказал он, возвращая рекомендательное письмо. — Свой участок получите сегодня, а людей и припасы согласуете с теми, кто отвечает за них на месте. Через две недели мне понадобятся числа и причины расходов. Двору от вашей известности легче не станет, покажите, что доставили и кого смогли принять без ущерба соседям.
Снаружи помощники ждали возле нашей повозки, вплотную заставленной другими. Я пересказал Никите решение капитана. Он оглядел три пары носилок, которые в этот час несли через двор, и спросил, кто принимает людей у дальнего входа. Я не знал. Ещё вчера мы изучали задержки на дороге, а здесь уже шёл чужой приём со своим ритмом. Узнать его было важнее, чем занять свободную стену и объявить о собственных правилах.
Хирурга Иоганна Дитриха нашли возле перевязочного стола. Он удерживал руку солдата над тазом, пока помощник отмывал край старой повязки. Услышав моё имя, Дитрих попросил дождаться конца работы и назвал инструмент, который его помощник искал за спиной. Я увидел его возле чистого полотна, подал рукоятью вперёд и освободил молодому человеку руки для воды. Дитрих не поднял головы, но через несколько минут велел помощнику запомнить, куда тот впредь кладёт щипцы.
Когда раненого увели, он вытер руки и спросил, сколько времени я пробыл в столице перед поездкой. Мой ответ его мало заинтересовал. Он подвёл нас к повозке, проверил замок съёмных носилок и попросил Никиту показать, как четверо понесут человека после нескольких часов работы.
Никита назвал троих оставшихся помощников и разложил смену на приём, перенос и отдых. Дитрих указал на тесный поворот у ворот: там повозку придётся ставить боком, иначе соседние подводы не пройдут.
— Вы испытывали её на дороге с колеёй, это видно по усиленным опорам, — сказал Дитрих, открывая ближний ремень. — Здесь прибавятся холод, грязь и люди, которые не знают вашего устройства. Иногда подводы приходят под огнём, и никто не даст вам переставить их в удобном порядке. Сначала покажите моим носильщикам, как освободить раненого. Затем я покажу вам путь от ворот до перевязочной, на котором обычно теряются минуты.
Он провёл нас по двору. У одного входа принимали раненых, у другого складывали грязное полотно, над ними сушились уже выстиранные куски ткани. Дитрих объяснял, кто отвечает за каждое место и кого зовут при резком ухудшении.
Я отмечал удачные решения: сухие доски под ногами у носильщиков, запас воды поблизости от перевязочной, понятный знак на двери, за которой отдыхал дежурный. Эти вещи существовали до нашего приезда и работали без моей подписи. Дитрих просил сперва наблюдать и только потом предлагать перемены.
— Мне нужен участок, на котором можно проследить путь раненого от приёма до передачи дальше, — сказал я у пустой комнаты. — Ваши больные останутся под вашей ответственностью. Если потребуется совместная операция или повозка, согласуем её до начала работы и запишем, кто наблюдает после. Моим людям полезно увидеть местный порядок прежде, чем учить кого-либо своему.
Он согласился выделить несколько коек возле его перевязочной и предупредил, что свободные места быстро займут чужие нужды, если мы оставим их пустыми. Никита пошёл знакомиться с носильщиками.
Иван получил от местного помощника схему входов, Пётр начал сверять обозначения полков на старых листах. Я почувствовал, насколько легко было бы сыграть здесь столичного новатора и устать от собственного голоса к обеду. Дитрих не требовал от меня скромности, он просто продолжал работать.
За полотном нас направили к распорядителю припасов Бурову. Тот сидел между полками и двумя расходными книгами, одну из которых успевал закрывать всякий раз, когда в дверь входили без стука. Наше назначение он прочёл внимательно и предложил сразу забрать обещанные тюки.
На полке стояли девять, ещё четыре были помечены мелом для соседних палат. В столичной описи напротив нашего имени значилось тринадцать. Я попросил открыть те тюки, которые действительно можно выдать сегодня.
— Четыре вы возьмёте у хирурга справа, ему с утра ещё не понадобились, — сказал Буров, проследив за моим взглядом. — К вечеру приедет запас, и я верну их на прежнее место. Так здесь все работают: кто получил первым, тот пользуется, а книги мы сводим по окончании дня. Из-за четырёх тюков можно остановить целый приём, если слишком серьёзно считать полки.
Я отказался расписывать тринадцать, получив девять. Соседнему хирургу полотно могли привезти вечером, но его сегодняшний больной уже ждал перевязки. Буров без раздражения показал мне пустую строку: на часть запаса выписали требование утром, однако носильщик унёс её в другую пристройку, не вернув подтверждения.
Мы прошли туда вместе. Два тюка нашлись возле котлов. Ещё два значились взятыми ночью, но где они теперь лежали, никто не знал.
Распорядитель предложил записать недостачу как дорожную потерю. Наш путь действительно уменьшил запас, поэтому запись смотрелась бы убедительно. Я попросил у него карандаш