Возрождение Легенды - Антон Боярин

В кабинете пахло остывшим табаком. Свет я включать не стал — луны из окна хватало, чтобы различать предметы, а глазам этого тела, как выяснилось, темнота мешала куда меньше, чем должна была. Сейф стоял в углу, за креслом. Я к нему даже не подошёл.

На ковре у стола ворс был примят в две широкие полосы — от окна к столу и обратно, много раз подряд, до блеска. Человек ходил здесь взад-вперёд полдня. А вот от стола к сейфу ворс стоял как везде.

К сейфу за сегодня никто не подходил. Комбинацию набирают, когда точно знают, что искать, и когда собираются это спрятать. Он не прятал. Он ходил и смотрел, а бумага лежала на столе.

Под тяжёлым бронзовым пресс-папье нашлась папка. Внутри — один лист плотной желтоватой бумаги и внизу багровая восковая печать: череп без нижней челюсти, пробитый двумя кинжалами. Текст был короткий, деловой, без единого расшаркивания. Мне предлагали — точнее, роду Жаровых предлагали — полное покровительство. Взамен: вассальная клятва и передача оставшихся активов под внешнее управление.

Внизу подпись. Кровины. Дату я прочитал последней, и она стоила всего остального.

Вчера. Я постоял над раскрытой папкой, разглядывая печать. Мелкий баронет публично оскорбляет род, зная, что за оскорбление такого рода отвечают кругом и белым камнем. В тот же день древний алхимический клан присылает предложение о покровительстве, сроком до утра. И где-то посередине между этими двумя событиями в источник наследника входит что-то, от чего остаётся холодное пятно и запах хорошей химии.

Кровины торгуют алхимией и боевыми стимуляторами. Я узнал это не из бумаги — внизу печати шло мелкое торговое клеймо, а такие клейма ставят те, кто продаёт, а не те, кто воюет. Дальше выводов я делать не стал. Их и так было достаточно, чтобы утром задать один правильный вопрос вместо двадцати неправильных.

Я закрыл папку, поставил пресс-папье туда же, где оно стояло, — угол в угол с краем столешницы, как его и оставили, — и вышел. Замок я запер обратно. Заколку выпрямил и вернул на штору.

Михаил ждал меня в конце коридора. Он стоял у окна, спиной к лунному свету, и я увидел его за два шага до того, как он заговорил, потому что воздух вокруг него подрагивал даже в покое. Портальщик, который не умеет держать стихию при себе, — это, надо полагать, и называлось тупиковой ветвью.

— Ты был в отцовском кабинете.

— Был. Он, кажется, ждал отпирательства и от прямого ответа сбился.

— Ты… — Он шагнул от окна. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Не сегодня. Вообще. Ты вызвал Чурова. Ты. Никто тебя не заставлял, никто не держал, отец два часа звонил всем, кого знал, чтобы это остановить, а ты пошёл и убил баронета при пятнадцати свидетелях, и теперь у нас через месяц кончается защита, и всё, понимаешь, всё, что отец удерживал двадцать лет… Он говорил быстро, налезая словами друг на друга, и с каждой фразой в нём поднималось что-то, чего он сам, похоже, не планировал выпускать.

— Ты нас похоронил, — закончил он. — А теперь ходишь по дому и лазаешь по кабинетам.

— Ты закончил?

Вот этого говорить не следовало.

Воздух схлопнулся, и он оказался вплотную, возник в полуметре, и правая рука уже шла в голову. Размашистый хук, вложенный целиком, помноженный на инерцию выхода.

Такой удар проламывает висок обычному человеку.

Блокировать его этим телом было нельзя — предплечье сложилось бы вместе с кулаком. Я сместил вес на левую ногу и ушёл с линии вниз и вбок, сантиметров на пятнадцать, и кулак прошёл мимо. По щеке мазнуло воздухом.

Дальше он был мой. Рука, вложенная в промах, тянет за собой всё тело, и остановить её на середине не может никто.

Я поймал его запястье, добавил к его движению своё, потянул на себя и вниз и одновременно подсёк стопой под опорное колено.

Он рухнул на паркет плашмя, и воздух вышел из него со свистом.

Я опустился следом. Коленом на лопатки, левой заломить кисть за спину, правую ладонь на горло — пальцы легли по обе стороны от кадыка, туда, где под кожей идут артерии.

Пространство под ним задрожало.

Я довернул сустав на четверть оборота вверх. Связки натянулись, и он это почувствовал.

— Ещё одна вспышка, и я сломаю тебе руку в трёх местах, — сказал я. — А до этого ты потеряешь сознание, потому что крови в голову сейчас идёт вдвое меньше, чем нужно. Секунд восемь.

Дрожь пространства оборвалась.

Держать его было тяжело. Восемьдесят с лишним килограммов чужой массы требовали от меня всего, что у меня было, и даже немного сверх того: бедро, на которое приходился упор, свело почти сразу, а разбитые пальцы скользили. Будь он бойцом, он сбросил бы меня одним движением таза. Но он был магом, привыкшим, что расстояние — это его дело, а не чужое, и теперь лежал на паркете в полуметре от противника и не понимал, что с этим делать.

— Отпусти, — прохрипел он.

— Слушай внимательно. Я не помню Чурова. Не помню, кто меня вызывал и зачем я пошёл. Но я тут, и род ещё стоит, и разбираться буду я. — Я убрал ладонь с его горла. — Тронешь меня ещё раз — я не стану тебя калечить. Я просто перестану считать тебя своим.

Он не ответил.

Я снял колено, отступил на три шага и встал так, чтобы между нами оказался угол коридора.

Он поднялся на четвереньки, потом сел, упёршись спиной в стену, и стал растирать шею. Дышал тяжело. Смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде уже не было ни злости, ни обвинения — только оторопь человека, у которого только что вынули из-под ног что-то, на чём он стоял всю жизнь.

— В тебе нет маны, — сказал он наконец. — Я вообще не чувствую твоего источника. Ничего не чувствую. Как ты это сделал?

— Ты бил в голову, — ответил я. — Голова была не там.

Он открыл рот, закрыл и ничего не сказал.

Я пошёл к себе. За спиной было тихо — он не встал и не открыл портал, просто остался сидеть на полу в коридоре собственного дома.

У своей двери я остановился и обернулся.

Он всё ещё сидел, обхватив колени, двадцатилетний парень, которому сегодня объяснили, что младший брат страшнее всего, чего он боялся до сих пор.

Я мог бы вернуться