Из ЖКХ в маги - Виктория Крафт

Платья. Три штуки. Повседневные, из грубого льна, но сшитые добротно, с аккуратной строчкой. Одно выходное — тёмно-синее, с вышивкой по вороту и рукавам. Тонкая ручная работа. Я приложила его к себе и вдруг замерла. От ткани пахло лавандой. И этот запах почему-то кольнул в самое сердце. Я стояла, прижав платье к груди, и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Это ещё что? — сердито прошептала я. — Слёзы? У меня? От запаха? Дожила. Вернее — дожила до второй молодости и впала в сентиментальность. Поздравляю, Алевтина Сергеевна, вы — тряпка. В прямом и переносном смысле.

Я моргнула, отогнала глупую влагу и встряхнула платье, разглядывая его на вытянутых руках. Юбка — широкая, книзу колоколом. Лиф — узкий, с косточками, как корсет. Рукава — длинные, расширяющиеся к запястью, с вышивкой синей нитью. И всё это — на крошечную фигурку, на девичий стан, который и так-то едва держится, а тут ещё затягивать, зашнуровывать...

— Артистка, — пробормотала я. — Честное слово, артистка из театра. У нас в Свердловске был драмтеатр, там в таких платьях на сцену выходили. Играли графинь, которые падают в обморок от слова «гусар». А здесь что ж — в этом на базар ходят? В огород? Или тут все графини?

Я перевернула платье, осмотрела швы. Работа тонкая, явно не фабричная. Каждая петелька обмётана вручную. Я представила, сколько часов надо было сидеть с иголкой, чтобы такое сшить, — и мне стало не по себе.

— Значит, время на такое есть, — сказала я. — Или было. Или считается, что женщина должна сидеть и вышивать, а не делом заниматься. Ну-ну.

Нижние юбки. Я вытащила их и присвистнула. Две штуки, обе с оборками. Оборки! Как у барышни на выданье. Чулки шерстяные, колючие — ноги будут чесаться, как у семинариста на экзамене. Панталоны длинные, до щиколоток, с завязками.

— Боже ж ты мой, — я покрутила панталоны в руках и даже рассмеялась коротко, нервно. — Это что ж за мир такой, где бабы в панталонах ходят? У нас такие в музее лежали, под стеклом. Экспонат, можно сказать. А тут — повседневная одежда. Интересно, сколько времени уходит на то, чтобы всё это надеть? Полчаса? Час? И это только чтобы выйти покормить кур.

Я отложила панталоны и взялась за кофту. Кофта вязаная, серая, с деревянными пуговицами. Тёплая. Это уже ближе к телу, в такой и на работу можно. Плащ из грубой шерсти, на подкладке — тяжёлый, но надёжный. На крючке у двери висел ещё один, попроще. Значит, не всё потеряно. Значит, кто-то здесь понимает, что такое холод.

Обувь. Я заглянула на дно сундука. Деревянные башмаки — грубые, крестьянские. И кожаные туфли — узкие, на низком каблуке, с вышивкой. Для бала, не иначе.

Я взяла деревянный башмак, повертела. Крепкий. Потом взяла туфлю. Кожа мягкая, но подошва тонкая — в таких по грязи не пойдёшь, сразу промочишь. Хотя ножка в них смотрится изящно. Наверное.

— Две пары обуви, — сказала я задумчиво. — Одна для грязи, другая для танцев. Значит, танцуют. Или ходят куда-то, где чисто. Может, в храм. Может, в гости. А может, на ярмарку. В любом случае, гардероб у девушки был продуман. Не то что у меня — сапоги и тапки.

Я сложила всё обратно в сундук и села на крышку. Мысли крутились, цеплялись одна за другую. Одежда — это не просто тряпки. Одежда — это зеркало. По одному платью можно многое сказать о том, кто его носит и в каком обществе живёт. Здесь носят длинное, закрытое, с вышивкой. Значит, традиции сильны. Значит, тело женское прячут, а не выставляют. Значит, ручной труд ценится — машинного нет или почти нет. И значит, я влипла в общество, где женщина в брюках вызовет если не костёр, то скандал.

— Прекрасно, — сказала я. — Просто прекрасно. Я всю жизнь боролась за равенство, а теперь окажусь в мире, где равенство — это когда женщине разрешают самой выбрать, какими нитками вышивать. Синими или красными.

Но на душе всё равно скребли кошки. Я закрыла сундук и полезла в шкаф.

Шкаф был небольшой, с резной дверцей. Внутри пахло травами и мёдом. На верхней полке — горшочки и баночки: соль, мука в мешочке, крупа, сушёные яблоки, горшочек мёда. Пучки трав под потолком. На нижней полке — инструменты. Вот тут я выдохнула с облегчением. Нож в кожаных ножнах, хороший, тяжёлый. Моток бечёвки. Шило. Молоток. Гвозди. Иголки, нитки, моток шерсти. Кремень и огниво.

Я взяла нож, вытащила из ножен. Лезвие чистое, острое, без ржавчины. Кто-то следил за инструментом. Это радовало.

— Ну, хоть что-то человеческое, — сказала я. — Нож, молоток, гвозди. С этим уже можно жить. Осталось понять, куда я попала и кого тут надо лечить.

Я села на кровать и положила нож на колени. Вопросов было больше, чем ответов. Но это нормально. На любой аварии сначала — осмотр места, потом — оценка повреждений, потом — план работ. Авария, правда, на этот раз вселенского масштаба. Ну ничего. Не впервой.

Первое — вода. Она есть, и это отлично. Второе — еда. Третье — одежда, обувь, инструменты — всё на месте. Четвёртое — деньги. Пятое — информация. Где я? Что это за мир? Кто здесь живёт? Какие порядки? И главное — кто жил в этом доме до меня? Чьё это тело? Как меня зовут?

Я поджала губы и посмотрела на свечу. Пламя дрожало, и тени на стенах дрожали вместе с ним. Как в театре теней. Только театр этот — моя жизнь.

Спать не хотелось. Я встала, накинула плащ и вышла во двор. Ночь всё ещё стояла над озером, звёзды горели, луна висела низко над водой. Я подошла к колодцу, опустила ведро и зачерпнула воды.

И замерла.

В водяном зеркале отражалось лицо.

Я наклонилась ниже. Отражение качнулось, подёрнулось рябью, потом успокоилось. На меня смотрела девушка. Молодая, лет двадцати, не больше. Волосы светлые, почти белые, рассыпались по плечам. Лицо тонкое, с острым подбородком и огромными глазами. Глаза зелёные, с тёмным ободком, и в свете луны они казались бездонными. Кожа белая, гладкая, светящаяся — как фарфор, как лунный камень.

Я застыла с кружкой в руке и просто смотрела.