Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

Торвальд, словно разъяренный зверь, выпущенный из клетки, ринулся на наглеца, готовый растерзать его на месте. Но в тот же миг двое крепких викингов подхватили их под руки, сдерживая от неминуемой кровопролитного сражения. Напряжение достигло предела. Казалось, еще мгновение — и песок обагрится кровью, но на этот раз не жителей сожженного города, а самих викингов, погрязших во внутренней вражде. В воздухе висела зловещая тишина, готовая в любой момент взорваться.

Неожиданно, словно по невидимому сигналу, Торвальд резко успокоился. Ярость, клокотавшая в его глазах, словно бушующее пламя, в мгновение ока угасла, сменившись ледяной расчетливой решимостью, пронизывающей до костей.

— Да, ярл нас рассудит, — спокойно, даже буднично ответил он, обводя взглядом притихших воинов, будто оценивая их повиновение. — А пока, пока мы в море и подчиняемся законам моря, я здесь решаю. И чтобы никто… слышите меня?! Никто не смел даже пальцем эту девку тронуть. Иначе пожалеете так, как никогда в жизни не жалели.

В его голосе слышалась такая угроза, что даже огрубевшие от морских ветров лица викингов слегка побледнели.

С этими словами он жестко схватил меня за руку, вцепившись в запястье с такой силой, что острая боль прошила все тело. Кости, показалось, хрустнули от его железной хватки. И безо всякого сожаления потащил меня по берегу к драккару, словно мешок с награбленным добром. Ноги еле успевала перебирать по неровному песку, спотыкаясь о ракушки и осколки камней. Я чувствовала, как жгучая боль от порезов расползается по ступням, но он не обращал на меня никакого внимания, словно я была не живым человеком, способным чувствовать боль, а бессловесной неодушевленной вещью, предназначенной для его удовольствия.

Он снова притащил меня в ту же тесную, пропахшую потом, солью, рыбой и кровью каюту. Будто ненужный мусор бросил меня на пол, прямо на грязный свалявшийся тюфяк, накрытый грубой жесткой шкурой какого-то вонючего животного.

— Сидеть здесь! — рявкнул он. — Молчать и не высовываться! Или, может, тебе так не терпится, чтобы тебя отымели мои воины? Тебе так сильно этого хочется? Если это так, я могу прямо сейчас отдать тебя им в качестве награды за сожженный город. Они будут рады развлечься, а ты, ведьма, им поможешь, — в его словах сквозили такая ненависть и презрение, что меня будто окатили ледяной водой.

Я испуганно, отчаянно, с мольбой в глазах, замотала головой, не в силах произнести ни единого слова. Страх, как парализующий яд, проникал в каждую клеточку моего тела, превращая меня в безвольную тряпичную куклу, готовую подчиниться любой его прихоти. Он видел моё состояние, и, похоже, это доставляло ему какое-то извращенное удовольствие.

Мужчина ушел, громко хлопнув дверью, за которой сразу смолкли голоса, оставив меня в оглушающей тишине, но вернулся через какое-то время, держа в руках глиняную миску с горячей, пахнущей дымом, пережаренным мясом и травами похлебкой и грубый, зачерствевший кусок черного хлеба.

— Ешь, — коротко бросил он, словно кидая кость голодной собаке, и молча, не отрывая от меня взгляда, наблюдал, как я жадно, торопливо глотаю скудную пищу, пытаясь согреться изнутри и хоть немного утолить голод, мучивший меня. Закончив есть, я вопросительно посмотрела на Торвальда, ожидая очередного унижения, но его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня. Он был спокоен, отрешен и непредсказуем, как море перед штормом.

— Из-за того, что ты посмела поднять руку на воина, который охранял корабль и выполнял мою волю, тебя будут судить, когда мы прибудем в нашу деревню, — неожиданно, словно между прочим, заявил он, ломая мучительное молчание.

Я удивленно, непонимающе посмотрела на него. Судить? Меня? За что? Неужели он серьезно думает, что я могла нанести вред этому огромному сильному викингу?

— Что… что будет? — прошептала я, не понимая всей серьезности ситуации.

Торвальд холодно, насмешливо усмехнулся, обнажая белые хищные зубы. — А что ты думала, глупая женщина? Что тебе все сойдет с рук? Ты — рабыня. Военный трофей. А рабы, которые поднимают руку на свободных людей, чьи руки освящены оружием, должны быть наказаны. Это закон. Суровый, но справедливый.

Я молча переваривала эту чудовищную новость. Рабыня… Суд… Наказание… Все эти слова звучали зловещим приговором, от которого кровь стыла в жилах. Снаружи доносились приглушенные звуки голосов, пьяный смех, звон кружек и шум от празднования удачного набега — все это тонкой струйкой просачивалось сквозь щели в грубых стенах каюты, напоминая мне о моей полной беспомощности и безысходности.

Спустя какое-то время я почувствовала, как драккар ожил, словно пробуждаясь ото сна. Деревянные доски заскрипели и застонали, такелаж натянулся, словно струны арфы, гигантский корабль содрогнулся и медленно, величественно отчалил от берега, разрезая черную как смоль воду своим острым килем. Мы плыли. Плыли навстречу моей судьбе, навстречу неизвестности, которая пугала меня больше смерти.

Я свернулась калачиком на жестком вонючем тюфяке, теснее закуталась в грубую и колючую шкуру, пытаясь оградиться от окружающего меня кошмара и хоть немного согреться. И, несмотря на всепоглощающий страх, пронизывающий до костей холод и нестерпимую усталость, от изнеможения провалилась в беспокойный прерывистый сон, полный кошмаров и тревожных видений.

Мне даже снилось, будто я превращаюсь в ледышку. Казалось, лед проникал в каждую клеточку моего тела, в самую душу, замораживая остатки надежды. И вдруг, сквозь пелену полузабытья, смутно, словно в тумане, я почувствовала, как меня осторожно, бережно поднимают сильные руки и заботливо перекладывают на что-то более мягкое, теплое и уютное, напоминающее настоящую кровать. Инстинктивно, в поисках спасительного тепла, я прижалась всем телом к чему-то большому, горячему и твердому, утыкаясь лицом в источник долгожданного тепла, словно ребенок, нашедший защиту в объятиях матери.

Уважаемые читатели, данная книга участвует в литмобе "Сказки северных земель"

Присоединяйтесь, будет интересно

Я резко распахнула глаза, будто меня бесцеремонно выдернули из глубокой темной пропасти кошмаров, где чудовища из прошлого и страхи будущего сплелись в единый пугающий клубок. Утро робко прокрадывалось сквозь узкие щели в грубых, просмоленных стенах каюты бледными, дрожащими полосами света, высвечивая в затхлом, пропитанном запахами моря, пота и плесени воздухе миллиарды пылинок, лениво танцующих свой бесконечный хаотичный танец. Первое, что я почувствовала, пробуждаясь от тяжелого сна, — ноющую, нестерпимую боль во всем теле, словно меня жестоко избили, со всей силы ударив по каждому сантиметру кожи. Второе — невыносимый, жгучий стыд, обжигающий, словно клеймо, каждую клеточку моего тела. Я лежала… лежала в настоящей