Большой игрок 4 - Эрли Моури
Зайдя в спальню, Ольховская остановилась у зеркала, повернулась вполоборота и, глядя на свое отражение, произнесла:
— Аппельсин, все-таки я пьяная и выгляжу жутко. Даже синева под глазами. Знаешь…
— Ты прекрасно выглядишь, Ань. Ты просто не умеешь плохо выглядеть, — я подошел к ней сзади, прижался к ее ягодицам, пальцы нащупали уже знакомую застежку на платье.
— Ну зачем ты снова врешь? Не льсти мне, чертов ирландец — я это очень не люблю! Ты же не Тихомиров, и вообще ты не Савойского театра, — она оглянула на меня в зеркало и замерла от моего поцелуя в шею и отклонила голову на бок, давая мне больше воли.
— Хочешь, поделюсь с тобой кое чем, пока пьяная? Потом такого не скажу… — прошептала она с еще большим желанием подставляя свою шейку.
— М-да… — я же целовал ее с особой нежностью, едва касаясь. И причина в том, что я не проявил естественную жадность была в моих разбитых губах. Нет, они не болели — Весериус успел как-то подлечить мое тело, большей частью снять отеки с лица. Но все равно ощущения губами, увы, были не те, которые хотелось бы.
— С самого начала нашего знакомства, — продолжила Анна, — я знала, ты меня рано или поздно дрыгнешь. Даже такое было будто перед глазами. Старалась выкинуть эти мысли… То не впускала их, то смирялась, то убегала от них подальше. А еще не хотела, чтобы это случилось так, должно случиться сейчас.
— Не понимаю тебя. Что не так сейчас? — спросил я, слегка сжав ее небольшие, но упругие груди, которые пока прятались под тонкой тканью.
— Сейчас ты меня просто возьмешь как пьяную, уставшую и на все согласную бабу, — простонала баронесса.
— Нет, Ань! Зачем ты так говоришь? — я повернуть ее к себе. — Ну-ка посмотри на меня.
Она медленно подняла взгляд. Задержала на моем подбородке. Через миг наши глаза встретились.
— Аппельсин, у тебя лицо разбитое. Кажется, оно у тебя разбито почти всегда. Оно такое… Эти опухшие губы… — баронесса коснулась их кончиком пальца. — Я не могу тебя даже поцеловать в эти губы.
— Ань, хочешь, мы просто ляжем спать? Как в прошлый раз. Прижмемся друг к другу и сразу уснем, — предложил я. — Отложим то, что тебя так беспокоит.
Боги, как же непросто мне дались эти простые слова. Кажется, я даже произносил их с запинками. Непросто, потому что я очень хотел пани Ольховскую. Я ее хотел и с нежностью, и со страстью. Страстью такой дикой, что у Анны, наверное, захрустели бы косточки, если бы я решил не сдерживать себя. Ведь желание соединиться с ней мучило меня с первого дня знакомства. И что, отменить ЭТО в Очередной Раз⁈ Мое стремление к ней в эти минуты не могли отменить даже мысли о моем сгоревшем доме. Скорее наоборот: случившийся пожар нашел какое-то странное продолжение в моей душе. С одной стороны, я очень хотел поквитаться с негодяями, устроившими эту беду, а с другой я очень хотел единения с человеком, который мне был особо дорог — найти долгожданное удовлетворение в объятиях пани Ольховской.
— Нет… — она качнула головой и начала расстегивать мою сорочку. — Апельсин, Аппельсин… Ты должно быть в самом деле очень сладкий, — баронесса лизнула меня в ямочку на шее. — Не хочу больше мучить тебя и себя. Раздевай же меня! Чего ждешь?
Да, я чего-то тормознул. Мне сложно понять полет мыслей художницы и изменчивый вектор ее настроений — от этого всегда такие сложности! Но раз Анна сказала, что ее надо раздеть, то… В общем, сейчас, детка! Минутку!
Платье с шелестом сползло по ее ножкам на миг позже, чем Анна спустила с меня брюки. Я подхватил баронессу на руки, затаив дыхание, вовсю наслаждаясь моментом, что снова держу ее на руках. Такое уже было в первый день нашего знакомства — не зря это Анна сейчас упоминала. Только тогда я нес ее от театра к повозке Сбруева, которую ее милость называла каретой. И тогда тело Ольховской скрывало платье, сейчас же только волосы, прикрывшие левое плечо. На миг вспомнил о Сехмет, но тут же отбросил мысль о львице. Не верю, что она вцепится мне в жопу в тот миг, когда я буду делать приятно ее хозяйке.
Бережно я положил Ольховскую на постель. «Яну Лею» пришлось столкнуть с кровати с полной бесцеремонностью — теперь я здесь главный.
— Не спеши, Аппельсин. Не спеши, — шепнула мне Ольховская, гладя мои плечи, хотя я чувствовал, что она сама подрагивает от нетерпения.
Когда же я лизнул ее сосок, втянул его в своими распухшими губами, художница сладостно застонала. Движения ее ладоней, гладивших мою спину, стали резче. Моя рука проникла между ее бедер, и Анна в первые мгновения будто неохотно развела их, позволяя прикоснуться к сокровенному. Ее бутон, влажный, горячий, распустился от первых прикосновений. Мой палец скользнул вглубь, и баронесса дернулась, ущипнув меня. Ее ладошка нащупала мой член, несильно сдавила его.
— Понимаешь, что у меня давно не было мужчины? — шепнула Ольховская, оторвав голову от подушки. Ее губы нашли мочку моего уха. — Я бы сказала, что это непривычно. Глупо, да?
Странные вопросы. Я не хотел их слышать, не хотел на них отвечать и даже не хотел понимать. Я возлег на нее. Анна оплела меня ногами, и вышло так, что мой нетерпеливый воин сам нашел вход. Нашел его в один миг, будто путь туда ему был давно известен. С приятнейшим напряжением он погрузился больше, чем наполовину, еще больше, твердея в плену нежных и тесных стеночек ее естества. Мы одновременно выдохнули от резких, сильных ощущений.
— А-пельсин! Знала, что ты очень сладкий! — простонала Ольховская, целуя меня в шею, плечо.
Я двинулся в ней неторопливо, дразня горячие глубины баронессы глубокими тычками. Она постанывала, все чаще и громче. Согнула ножки так, что пятки ее ударили в мои ягодицы, будто пришпорили жеребца. Вот тогда я пустился в галоп, больше не щадя наездницу, которая пока была подо мной.
Ольховская кончила первая. Громко, бурно. Извиваясь змеей, царапая меня от наслаждения. Я же не слез с нее даже после того, как взорвался обильными потоками восторга. Не знаю, можно ли было в нее. И это сейчас неважно, тем более Анна не