Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов

Тропа к узлу заросла за эти дни свежей травой. В прошлый раз я бежал этой тропой, загоняя себя, с таймером в углу глаза и пятью процентами резерва.

Ещё от опушки я увидел перемену. Крона была усеяна зеленью, и даже в сумерках было видно, как она загустела. Взор Фермера показал остальное. Живка стекалась к узлу и копилась в стволе, медленно, как копится вода в пруду после засухи. До прежней силы дубу было далеко, резервуар его подыстощился так, что дна я не видел и теперь, но течение развернулось. Узел набирал силы.

Кое-где на мёртвых с виду ветвях проклюнулись свежие побеги, кое-где жизнь уже не вернулась. Несколько толстых сучьев и пара ветвей потолще моей руки высохли насовсем, живка обтекала их стороной.

Мне стало жаль, что так вышло. Дуб веками кормил эти земли. Неизвестно ещё, станет ли он когда-нибудь прежним. Но он выстоял, а с сырым торфом Бреннера на моих грядках я давал ему шанс отдохнуть.

А мёртвые ветви я решил забрать. Дерево, выросшее на узле живки, само по себе было материалом, какого ни в одной лавке не сыщешь. Из ровного длинного сука выйдет удилище, которому сносу не будет, и удилище это послужит любому из моих рыбаков. Из развилки можно выпилить грабли, из сука потолще выйдут черенки и лопата. Материал висел даром, надо было только взять его, не поранив живое.

Для этого у меня была Жатва Живки. Я прикладывал ладонь к основанию мёртвого сука и тянул, выбирая последние капли живки из отмершей древесины и возвращая их стволу. Сухое отделялось от живого чисто, по самой границе, сук обламывался под рукой с сухим щелчком, не оставляя раны.

Моя рыбацкая артель ходила к озеру Бажея с самодельными удилищами из первой попавшейся лещины, и половина этих палок уже треснула. А удилище из мёртвой ветви узла живки переживёт и удильщика, и его внуков.

А поглядывая на плахи, я думал уже о другом. Дерево у меня теперь было, железо намечалось, болото Бреннера обещало руду. Сведи всё это в одни руки, в одну мастерскую при кузне, и мой участок начнёт делать инструмент сам, для себя и на продажу.

За час я набрал добрую охапку материала для будущих инструментов. Донёс до сарая, сложил у стены.

Можно было идти спать со спокойной душой, но одна мысль меня не отпускала.

Дуб живку копил. А Вернер её больше не получал, и поля его доживали на старых запасах. Мне вдруг захотелось поглядеть своими глазами, как быстро тает украденное. Сколько его земле осталось, неделя, месяц? И что будет делать сосед, когда его образцовое хозяйство перестанет приносить урожай, как центральный округ?

Ноги у меня гудели с самого полудня, и всё же я пошёл. Пешком, в ночь, через перелесок, на дальний край, туда, где начинались вернеровские поля.

Земли соседа начинались сразу за перелеском, и даже ночью было видно, что хозяйство здесь держали в строгости. Изгородь стояла жердь к жерди, межи выкошены, вдоль дороги тянулись канавы.

Луна светила вполсилы, но мне хватало. Я вышел к жердяной изгороди, за которой тянулись ровные, ухоженные ряды какой-то зелени, встал у крайнего столба и посмотрел с помощью «Взора Фермера».

И присвистнул.

Живки в этой земле почти не осталось. Ботва ещё зеленела, ряды ещё стояли ровно, но вскоре это всё закончится. Растения доедали последнее, что успели набрать в стебли и корни. Счёт шёл даже не на недели, на дни. Ещё немного, и вся эта зелень поляжет разом, как подкошенная, и никакой катализатор её не поднимет, потому что тянуть ему из этой земли уже нечего. Всё, что Вернер выращивал на изумрудном катализаторе, вот-вот исчезнет у него на глазах.

А ведь на этих полях работали люди. Десятки людей, которым скоро станет нечего полоть и нечего убирать. Куда они пойдут, я знал и так. И у меня для них найдётся работа.

Жалости к соседу я в себе не нашёл, сколько ни искал. Всё это великолепие стояло на ворованном, на живке, которую его ритуальная дрянь тянула из общего узла, и плати за это великолепие приходилось всей округе, от дуба до последней делянки. А вот что станет делать сам Вернер, было и вправду любопытно.

Скорее всего, он сделает то, что делают все дельцы его породы, когда корабль идёт ко дну. Начнёт спешно продавать, зерно, скот, а под конец и людей распустит, и запишет всё это в убытки, и будет искать виноватых.

Скрип я услышал раньше, чем увидел свет.

По дороге вдоль поля катилась телега, и на передке её покачивался фонарь. Я отступил от изгороди в тень, фонарь качнулся, и свет мазнул по лицу человека, что держал вожжи.

Я замер.

Этого человека я не видел очень давно. И уж кого-кого, а его встретить здесь, ночью, у полей Вернера, я не ожидал совсем.

Телега поравнялась со мной, фонарь качнулся, и жёлтый свет выхватил из темноты лицо.

Это был Отто Бауэр. Бывший земельный инспектор, что когда-то приехал оценивать мой запущенный участок. Человек, которому я растил тихоцвет от тяжёлой бессонницы. Что он забыл на фронтире?

Неужели опять в инспекторах ходит? Он ведь, помнится, собирался распрощаться с этим ремеслом, наездился по командировкам, что заработал себе бессонницу, с лечением которой ему даже не могли помочь столичные лекари.

Додумать я не успел, потому что Бауэр повернул голову и увидел меня.

Вожжи в руках у него дрогнули, глаза стали круглые, как две монеты, и глядел он на меня так, как глядят на покойника, вставшего у дороги. Лошадь остановилась.

— Мейер?.. — выдавил он наконец. — Войцех Мейер? Не могу поверить своим глазам. Вы живы…

Я не сразу понял, к чему он клонит. Но вскоре я вспомнил нашу последнюю встречу. Он, видимо, решил, что я не смогу пройти проверку от его коллеги Ганса Шредера. У меня ведь была годичная задолженность по отчётам в Земельное бюро.

— Живее всех живых, господин Бауэр, — я вышел из тени к телеге. — Прошу прощения за прямоту, но вы посмотрели на меня так, словно увидели перед собой призрака.

— Почти что, — он выдохнул, снял шапку и вытер лоб, хотя ночь стояла прохладная. — Вы-то что на дороге делаете