Огненный 1944 - Роман Смирнов
С майором вышло иначе. Майор был живой, из плена, с папкой, и папку эту при нём вскрывали и читали вслух. Это уже не сигнал. Это документ, и отвечать на него придётся.
Маршал принял его на другой день утром. Йон Антонеску сидел за столом, прямой, сухой, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, хотя в кабинете было душно и все прочие давно расстегнулись. Он взял папку, вскрыл её сам, канцелярским ножом, аккуратно, и стал читать.
Читал он недолго — там было мало написано. Некулче стоял у дверей и смотрел, как у маршала белеют скулы. Он видел это лицо на портретах в каждой казарме, а вживую впервые, и первое, что подумал: старик. Ему было шестьдесят два, но выглядел он на все семьдесят, и руки, державшие бумагу, были в старческих пятнах.
— Кто вам это дал? — спросил Антонеску, не поднимая головы.
— Русский полковник, домнуле маршал. В штабе, за линией. Фамилии не назвал.
— Что ещё говорили?
— Сказали, что ответ ждут в течение десяти дней. — Некулче помолчал. — И сказали, чтобы я передал вам лично, что это не предложение, а уведомление.
Тут маршал поднял голову. Он посмотрел на майора так, что тот подобрался, и в кабинете стало очень тихо. Потом Антонеску встал, обошёл стол, подошёл к окну и постоял там, спиной, глядя на бульвар, где ничего не происходило, где ездили извозчики и шли люди с покупками.
— Уведомление, — сказал он. Он повторил это слово ещё раз, про себя, и Некулче видел, как у него ходят желваки.
Бумага была короткой. Она не предлагала условий, не сулила гарантий, не обещала ничего. Она сообщала, что Румыния, вступившая в войну на стороне Германии и три года воевавшая на чужой земле, должна прекратить сопротивление и сложить оружие безоговорочно; что армия капитулирует, правительство слагает полномочия, страна отвечает по счетам, которые будут предъявлены; и что в случае отказа ответственность за последствия ложится на тех, кто отказался.
Ни слова о том, что Румыния получит взамен: взамен ничего не полагалось.
— Свободны, — сказал Антонеску, не оборачиваясь.
Некулче щёлкнул каблуками и вышел. В приёмной его встретил адъютант, спросил фамилию и часть, записал, велел ждать. Ждал он до вечера, на стуле у стены, и к вечеру за ним пришли — вежливо, без грубости, но двое. Его увезли в сигуранцу, где три дня спрашивали одно и то же: что говорили русские, кого видел, с кем ещё встречался по дороге. Он отвечал честно, потому что скрывать было нечего, и через неделю его отправили в запасной полк под Плоешти — не под суд, но и не в свою часть. Кто-то наверху решил, что человек, побывавший в русском плену и вернувшийся с русской бумагой, пусть лучше посидит подальше от фронта.
Что было в той папке, он не рассказал никому. И всё-таки к концу июня об этом знали в штабах, а к июлю — по всей армии, в тех неточных и обрастающих подробностями пересказах, в каких солдату всегда доходят важные вещи: будто русские предлагали замириться, а маршал отказал.
Когда за майором закрылась дверь, Антонеску ещё постоял у окна, потом вернулся к столу и швырнул бумагу поверх остальных, и она поехала и легла криво, накрыв край какого-то донесения.
Пришедшего через час вице-премьера он встретил этой самой бумагой, сунув её через стол без слов. Михай Антонеску — однофамилец, не родственник, министр иностранных дел, человек скользкий, умный и в глубине души уверенный, что переживёт всех, — прочёл, положил обратно и некоторое время молчал.
— Ну? — сказал маршал.
— Тяжело.
— Тяжело. — Антонеску усмехнулся коротко и нехорошо. — Они пишут мне, что я должен сложить оружие и уйти, а страна пусть отвечает. Мне. Как писарю. Как побитой собаке, которую можно не уговаривать, потому что она и так приползёт.
— Домнуле маршал…
— Я три года держал этот фронт. — Он говорил не громко, но так, что каждое слово ложилось отдельно. — Я дал им армию. Я потерял восемнадцать дивизий, восемнадцать, и всё это время я был для них союзником, с которым разговаривают. А эти пишут «уведомление» и присылают его с пленным майором, как посылают счёт из мясной лавки.
Михай Антонеску молчал, пережидая. Он знал, что перебивать в такие минуты нельзя, надо дать вылиться.
— Вы что-нибудь скажете? — спросил маршал.
— Скажу. Только сперва одно наблюдение, домнуле маршал. — Вице-премьер снова взял бумагу и подержал её на весу, будто взвешивая. — Здесь нет условий. Ни одного. Ни о границах, ни об армии, ни о том, что будет с людьми. Голое требование сложить оружие и отвечать.
— И что?
— А то, что так не пишут тем, с кем хотят договориться. Так пишут тем, от кого ждут отказа. — Он положил бумагу обратно. — Я двадцать лет служу по этой части и такие письма видел. Первое требование всегда невыполнимо. Его пишут для того, чтобы после отказа предъявить второе, помягче, и чтобы второе выглядело милостью. Они не рассчитывают, что вы это подпишете. Они рассчитывают, что вы откажете, а потом, когда прижмёт, вспомните, что отказались от худшего, и обрадуетесь лучшему.
— И что же, по-вашему, будет во втором?
— Полагаю, границы и Трансильвания, — сказал вице-премьер спокойно. — Бессарабию и Буковину они возьмут в любом случае, тут спорить не о чем. А вот север Трансильвании они могут нам вернуть. Он сейчас венгерский, а Венгрия у них впереди, и когда они туда дойдут, кроить будут по своему усмотрению. Отдать нам Клуж им ничего не стоит, а решает многое: ради Клужа эта страна пойдёт за кем угодно.
Антонеску слушал, не перебивая.
— Стало быть, вы советуете тянуть, — сказал он наконец.
— Я советую ответить так, чтобы дверь осталась приоткрытой. Не соглашаться. Но и не хлопать.
— Нет.
Маршал сказал это без раздумья, и вице-премьер понял, что всё уже решено и обсуждать нечего.
— Домнуле маршал…
— Нет, — повторил Антонеску. — Может быть, вы правы, и это торг. Скорее всего, правы, вы в этом понимаете больше моего. Но я не стану подыгрывать в игре, где мне сперва плюют в лицо, чтобы потом позволить утереться и сказать спасибо.