Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— А за чем же ещё? — батюшка моргнул. — Писано же: по травяному делу…

— Мало ли что писано. Умный человек пишет одно, думает другое. Может, он под травки земли наши смотрит. Может, долю какую выдумал хитрую. Может…

— Может, невесту ищет! — выпалила дочка и сама испугалась, до того радостно это выскочило.

Стало тихо. Батюшка поперхнулся. Матушка медленно повернулась к дочери, и в её глазах уже считалось приданое, обозы и родство с половиной державы.

— А что, — сказала она совсем другим голосом. — Девка у нас справная…

— Дуры вы обе, — сказала бабка от печного угла.

Сказала она это буднично, не отрываясь от каши. Дочка закатила глаза. Сейчас начнётся.

— Матушка! — обиделся батюшка. — При дочери-то!

— А я при ней и говорю, пусть учится. — Бабка облизала ложку и ткнула ею в сторону стола. — Ты, Стрешнев, третий. Расшаркался — свет-боярин, свет-боярин. Эта в женихи его записала, не спросивши. Эта подвох ищет, где не клали. А человек вам русским языком отписал: еду по травяному делу.

— Так то ж для вежливости пишут…

— Для вежливости кланяются. А пишут для дела. — Бабка поднялась. Была она маленькая, сухая, и оказалась почему-то выше всех сидящих. — Сказал, за травами — значит, за травами. Стало быть, один он на всю державу и понял, что у вас тут под ногами растёт. Вы-то за всю жизнь не поняли.

— Да что там понимать, маменька, — дочка не удержалась. — Трава и трава. Сено.

Говорить этого не стоило. Бабка повернулась к ней всем корпусом.

— Сено, — повторила она. — Ну да. А с этого сена твой батюшка дом поставил, тебя одел и приданое тебе копит. Которое ты сейчас боярину столичному сватала, не жуя.

— Я не сватала!..

— Утром опять простынешь перед зеркалом в одной рубахе — столичную из себя строить, — бабка уже шла к дверям, и спорить с её спиной было бесполезно. — А столичные, к слову, травами и лечатся. Моими.

У дверей она остановилась, оглядела притихший стол и подвела итог:

— Сидите, репетируйте. Свет-бояре.

Дверь стукнула. Семья помолчала, сколько могла, то есть недолго.

— Характер, — вздохнул батюшка с уважением.

— В тебя, — сказала матушка.

— Она же моя мать, как в меня?

— А вот так. Наоборот оно не передаётся.

Батюшка подумал над этим, ничего не понял и вернулся к главному:

— Так. Ещё раз. Встречаю у ворот, с хлебом. Добро пожаловать… свет… — он зажмурился от усердия, — … Александр Владимирыч, боярин!

— К утру выучит, — сказала матушка дочери.

Дочка кивнула и подпёрла щёку ладонью. За окном стояли сушильни, за сушильнями темнел бор, и всё это она видела каждый день шестнадцать лет подряд. А где-то за бором лежала дорога, и по этой дороге сюда уже ехала, пылила, приближалась настоящая столичная жизнь. С боярином-франтом, про которого рассказывают сказки. С барышнями, которые знают, что нынче носят. С разговорами, в которых не будет ни сена, ни удоев, ни бабкиных поучений.

Два дня. Ну, может, три.

Она бы и одну ночь не спала, да молодость взяла своё — уснула, едва легла, и снилась ей столица, в которой она ни разу не была.

Добираться оказалось недалеко: сразу за их бором начиналась площадь, и она ничуть этому не удивилась. Столица была огромная, как три ярмарки разом. Терема стояли рядами, точь-в-точь амбары, только в лентах. По мостовой гуляли дамы, павами, под ручку с кавалерами, и на всех платьях пышнели рукава — такие же, как у поповны, только шёлковые. Она глянула на себя и успокоилась. На ней были такие же, значит, одета по моде.

Где-то играла музыка. Гусляры были ярмарочные, дед Кузьма с внуками, но в парче, и оттого звучали по-столичному.

А потом толпа расступилась.

— Веверин, — зашелестело над площадью. — Веверин, Веверин…

Он шёл прямо к ней, через всю столицу, в белом кафтане с серебром. Лицом боярин вышел в соседского Прошку, но во сне это было правильно и даже прекрасно, потому что никого красивее Прошки она в жизни не видала, а Веверину красивым быть полагалось по чину.

Боярин остановился в шаге, снял шапку и поклонился. Ей. При всех. Поповна в толпе лопалась от зависти.

— Сударыня, — сказал Веверин, беря её за руку. — Я объехал полдержавы. Я искал вас.

Сердце у неё поднялось куда-то к ушам и застучало там.

— Позвольте просить вашей…

— Руки? — выдохнула она.

— Травы, — сказал Веверин с глубоким чувством. — Мне сказывали, у вас лучшее сено в державе.

И вся столица — дамы, кавалеры, гусляры с дедом Кузьмой, сама поповна — разом поклонилась ей в пояс и грянула хором, торжественно, как на молебне:

— Се-но! Се-но! Се-но!

Гусляры ударили плясовую. Кавалеры пошли вприсядку. Веверин с прошкиным лицом смотрел на неё сияя, будто подарил невесть что, а она стояла посреди ликующей столицы и кричала, срывая голос:

— Это не сено! Это травы лечебные, тридцать сборов, по срокам брано!..

Голос был почему-то бабкин. Её никто не слушал. Столица плясала и пела про сено.

Петух заорал, кажется, прямо в ухо.

Она села на постели, хватая воздух. За окном стояло серое утро, рубаха прилипла к спине, внизу уже гремела вёдрами дворня. Сердце колотилось от обиды, как после настоящего бесчестья.

Она полежала, отдышалась и принялась толковать. Сваха говорила: если во сне руку просят — то к сватовству, вернее некуда. А руку просили, это она помнила твёрдо. Остальное… Она повертела остальное так и сяк, подумала и решила про сено не вспоминать. Мало ли что в хороший сон налетит лишнего.

К сватовству, определила она окончательно и пошла выбирать платье.

* * *

К завтраку выяснилось, что в доме объявлена война. Командовала матушка.

— Столичный гость, — объявила она дворне, выстроенной у крыльца, как войско. — У них там духи, помады, всё такое. А у нас чем пахнет?

— Хорошо у нас пахнет, — обиделась старшая работница.

— Сеном у нас пахнет! Весь дом травой провонял, от погреба до конька. Чтоб к завтрему духу сенного не было. Полы скоблить, стены мыть, бабушкины веники — на дальний чердак, все до единого.

Дворня перекрестилась и пошла воевать.

До