Возрождение Легенды - Антон Боярин

Я не видел ничего и не слышал ничего, и остался только пол под ногами и стена под левой ладонью. Я работал по стене, как работал у Цепова в белой пыли, — и он это понял мгновенно. Первые несколько обменов я даже держался.

Единение я снял на крыльце, и поднять его заново не мог: тело после первого раза лежало пустое, как выпитая фляга, и на вторую попытку отозвалось бы разрывом. Оставалось то, чему меня учил Воронов, и то, что я помнил сам.

Я поймал одно его движение по сквозняку и ушёл. Второе принял на предплечье и вложил в кость вес, и он это почувствовал — я услышал, как он коротко втянул воздух, и это был первый звук, который он мне позволил.

— Хорошо, — сказал голос у меня в голове. — Кость плотнее камня. Физика.

Я промолчал.

— Не считай, что я удивлён. Я знал, кто здесь будет.

Третий его удар я не увидел вовсе.

Стена кончилась.

Не отодвинулась — исчезла: я вёл по ней ладонью, и ладонь провалилась в пустоту, и я потерял единственное, что у меня было. Следующий удар пришёл в правый бок, точно в ожог, и вот тут я закричал, потому что не закричать не смог.

Крик он тоже съел. Я почувствовал его горлом и не услышал.

Он бил методично и не спеша, и каждый раз попадал. Я успевал закрываться два раза из трёх, и этих двух не хватало. Он знал, где я, и знал, куда я сдвинусь, потому что видел меня целиком, а я его — никогда.

Я попробовал уйти вниз и в сторону, к тому месту, где помнил дверной проём.

Проёма там не оказалось. Я налетел плечом на косяк, которого не ждал, и следующий удар пришёл в затылок — не сильно, вскользь, и от этого стало ещё хуже: он бил вполсилы, потому что не торопился.

Я попробовал считать его шаги по сквозняку и построить в голове комнату.

Не вышло. Он двигался беззвучно и не там, где должен был: заходил по дуге, и дважды оказывался с той стороны, откуда только что говорил, и я понял, что он и голос свой ставит туда, куда ему удобно.

Я попробовал вложиться в один удар целиком, наугад, в ту сторону, откуда шёл сквозняк.

Попал в стену. Штукатурка обвалилась, кулак разбил я себе сам, и родовой дар взялся за костяшки — жадно и совершенно не вовремя, потому что сил у меня и без того не оставалось.

Придержать его я не попробовал. На это нужна свободная голова, а моя была занята тем, чтобы прожить следующие полминуты.

— Ты пробуешь, — сказал голос. — Это тоже хорошо. Обычно к этому моменту уже перестают.

И тогда я перестал искать его и стал искать дом.

Мысль пришла из очень старого опыта: против того, кто отнял у тебя зрение и слух, дерутся с местом, а не с человеком. Место не умеет прятаться. Оно всегда там, где было.

Я вспомнил коридор, каким видел его до темноты.

Высокий потолок. Пол выложен каменной плиткой, крупной, по двадцать сантиметров. Слева ряд окон — значит, слева наружная стена, и за ней двор, и утро, и сто пятьдесят человек. Справа двери. Впереди, шагах в двадцати, лестница на второй этаж, и с неё я слышал драку до того, как всё смолкло.

Стены он у меня отобрал. Пол — нет.

Я опустился на четвереньки и пошёл, ведя ладонью по стыкам плит.

Плитки складывались в счёт: две — шаг, шесть шагов — простенок между окнами, дальше снова две. Я считал их вслух, беззвучно, шевеля губами, и постепенно у меня в голове стала собираться комната, которой я не видел. Он это заметил и перестал говорить.

Следующий его удар пришёл мне в спину, но пришёл не туда, куда он метил, — я успел сместиться на две плиты влево. И вот тогда, впервые за весь бой, я понял, где он находится.

Не по звуку и не по сквозняку. По тому, что удар прилетел под углом, а угол считается от стены, а стену я теперь держал в голове. Я развернулся и вложил в левую всё, что оставалось.

Попал.

Не в лицо и не в корпус — в плечо, вскользь, и удар вышел вдвое слабее, чем должен был, потому что бил я в темноте и с колена. И всё-таки я услышал, как он отступил на шаг, и услышал, как под его ногой скрипнула та самая доска, которую я нащупал перед этим.

Первый раз за весь бой он сдвинулся не туда, куда хотел.

— Вот как, — сказал голос.

В нём появилось что-то новое, и мне это не понравилось.

— Стало быть, всё-таки не мальчик.

Тьма стала гуще.

Я не знал, что она умеет становиться гуще, и узнал это в тот миг, когда пол под ладонями перестал быть полом. Стыки плит исчезли. Счёт сбился. Дом, который я собирал по плитам, рассыпался разом, и я снова оказался нигде.

— Я держал троих, — сказал голос. — Всех троих одновременно, и они были старше тебя вдвое. Тебя одного держать проще.

Ребро хрустнуло на четвёртом ударе.

Я упал на колени, и родовой дар взялся за меня со всей жадностью, на какую был способен, и я почувствовал, как тело начинает чинить себя прямо под ударами — и как оно не успевает.

— Долго, — сказал голос без всякого раздражения. — Ты держишься дольше, чем следует. Это интересно.

Он взял меня за горло и поднял на ноги. Он держал меня за горло на весу, в полной темноте, — с перебитым ребром, с горящим боком, с рукой, которая не работала, — и я понимал очень простую вещь.

Через несколько секунд меня не станет.

И вот в эту секунду то, что подходило ко мне последние дни, — то, чего я не мог назвать и во что не верил, потому что было слишком рано, — сдвинулось у меня в груди и начало разворачиваться.

Он держал меня за горло, и до конца оставалось секунды три.

Я это знал совершенно точно и без всякого страха: так отсчитывают секунды до удара, который