Патент на выживание - Леонид Иеронимов
— Это был маарандар?
Шангай кивнул. Мы вернулись к костру. Из-под навеса появился Синдар.
— Маарандар приходил. С ним было десять слуг.
Синдар задумался.
— Придётся возвращаться. Нужно идти в обход.
Шангай согласно кивнул. Синдар вышел и протянул руки к костру. Будто проснувшись, вновь заорали цикады. Подул тёплый ветерок, пахнущий терпкими степными травами. Я подбросил в рдеющие угли несколько веток. Костёр затрещал, выбрасывая искры. Синдар поднялся и ушёл под навес. Я вновь улёгся на подстилку и стал следить за языками пламени. Шангай принёс кошму и улёгся с другой стороны костра. Постепенно я погрузился в сон.
Ранним утром караван был уже в пути. За спиной остался Тёмный Лес с его мёртвыми и живыми обитателями. Перед выездом я стравил воздух из фляги, вылил содержимое и промыл лоскут ткани, который теперь болтался позади фургона, привязанный к длинной палке. Цветом он напоминал грязно-коричневую тряпку и ничуть не походил на благородный пурпур. Я не оставлял надежды, что, ловя ультрафиолет, лоскут постепенно нальётся цветом, но, глядя на эту грязную тряпку, почему-то верилось с трудом.
Отъехав на порядочное расстояние от леса, мы встретили ещё один караван. Синдар вылез из фургона и сейчас о чём-то разговаривал с другим караван-баши. Тот нахмурился, но согласно кивнул и отдал фургонам команду на разворот. Фургоны выстроились за нами, и моя тряпка оказалась перед мордой ящеров. Ящеры втянули воздух и включили задний ход. Возница фургона, который ранее и не подозревал о такой паспортной функции своего ТС, удивлённо вскинул брови.
— Что это, чужак? Вот это, на палке?
Я вздохнул и вылез из фургона. Вытащил палку и, держа её на вытянутой руке, пошёл в конец каравана.
— Это эксперимент, почтенные.
— Ээкс… Кири? Мат?
— Почти. Экс-пе-ри-мент! Сильнейший оберег от злых сил на основе страшной древней магии! Ни один маарандар не приблизится к каравану, если в последнем фургоне торчит эта палка!
— О-о-о! — уважительно сказал погонщик. — Я тоже чувствую мощь этой магии. К ней совершенно не хочется подходить.
— В тебе много зла, брат. Прилипло в дороге.
— Это же насколько будет плохо тёмным, если столь ничтожное количество тьмы заставляет меня держаться подальше!
— Химия! Органическая! — гордо заявил я и поднял указательный палец. — Не шуточки вам!
Так, с уверенным выражением лица, я добрался до последнего фургона, игнорируя шарахающихся ящеров и лошадей. Прикрепил палку на борту и, для закрепления эффекта, с выражением прочёл кусок «Буревестника».
— … Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем! — грозно закончил я и взмахнул рукой.
Караванщики с почтительным ужасом взирали на священнодействие. Синдар высунулся из фургона и с весёлыми искорками в глазах наблюдал за зловещим ритуалом. Мрачно кивнув зрителям и поправив щелчком шляпу, я отправился на своё место. Караван тронулся, и вновь заскрипели колёса. В наших фургонах захрюкали с трудом доселе сдерживающиеся злые силы.
Высокая трава колыхалась, подобная морю. Пряные медовые запахи доносились из цветущей степи. Спустя час мы добрались до развилки и свернули налево, в объезд леса. Дорога шла по степи километрах в пяти от первых деревьев. Яскет начал клевать носом, и я перехватил поводья, отправив парнишку спать. На сиденье рядом, жужжа, опустилась пчела. Пчела была очень похожа на земную, но была чуть крупнее и имела более тёмную расцветку. Какое-то время насекомое деловито шныряло по полированной доске, а затем улетело. Я проводил труженицу взглядом. Наступало время обеда. Жёлто-коричневая лента дороги рассекала цветущую степь и казалась бесконечной. Из глубины фургона вынырнул выспавшийся Яскет и сунул мне пару лепёшек и полоски вяленого мяса. Перекусив, я почувствовал сонливость и забрался в фургон.
Проспал часа три. Вытащив голову наружу, оглядел пейзаж. Ничего не поменялось. Только стал виден край леса. Уселся рядом с Яскетом и часа два восполнял знания языка, общаясь с парнишкой и указывая на различные предметы. Тот в ответ живо интересовался русским языком и старательно выговаривал незнакомые слова. Труднее всего ему приходилось с окончаниями. Все эти «ща, ча, тся и ться» вызывали на лице парня мучительные гримасы. Мне язык давался много легче. Да и звучал он не настолько сложно. Если в русском слово «видеть» имело множество склонений, синонимов и меняло смысл в зависимости от окончания, то в вестарийском было всего три формы: «батар, батарсу, батартави» — вижу прямо сейчас, увижу, видел. Множественное или единственное число значения не имело. Был в вестарийском и мужской род, и женский. Среднего неопределённого не было. У меня всё меньше затруднений вызывало общение на любые темы. Пока ехали среди степей, я выучил большинство увиденных мной трав, цветов и насекомых, хотя в ботанике Яскет был не очень силён и довольно часто отвечал «не знаю».
Время постепенно приближалось к вечеру, небо темнело, и солнце снизилось почти до горизонта, а мы всё не становились лагерем, и в обозримом пространстве не возникало никаких оборудованных стоянок. Я спросил Яскета о том, где мы будем ночевать. Тот пожал плечами и ответил:
— Синдар скажет.
— Здесь нет стоянок хафсат?
— Нет, они редко ставили стоянки в степях. Хафсат любили горы и леса. Этой дорогой мало ездят, здесь нет рек и колодцев, поэтому караваны становятся там, где их застаёт ночь.
— А в степях нет маарандар? Или другой какой хрени?
— Хреени?
— Ну, опасных созданий.
— Хреени… Красивое слово. Будто фееневи — сказочная красавица.
— Ага, почти. Так что, ночевать в степи безопасно?
— Ну, только ксандар может укусить, или масмаашан придут.
— Ксандар это что?
— Такое насекомое. Восемь лап, толстое брюхо, ядовитый, большие челюсти. Есть чёрные, жёлтые, белые.
— Паук? Насколько большой?
— Самый большой, что я видел, был воот такой, — Яскет показал мне сложенные две ладони.
— Ого! Вот это хрень!
Яскет покачал головой.
— Нет, Олег, он вообще не красавица.
— Да блин… Хрень — это любая непонятная вещь, Яскет. Всё, что ты не знаешь, можно спросить: «Что это за хрень?»
— О-о! Очень полезное слово!
— Невероятно. У нас, у русских, есть ещё особый язык,