Право Крови - Димитриос Пур

— Ярослав Дмитриевич, — Анастасия смотрела на меня снизу вверх, и говорить ей было больно, а говорила она через силу. — Срок к доходу подвешен нарочно. Земли у вас нет, дохода не будет, и они это знают.

— Знают, — согласился я. — Только вчера они меня считали расходником, а сегодня я им встречный заявитель на ту же жилу.

— Хуже некуда.

— Зато яснее.

Издали мачта на бывшей меже гудела и сейчас, а слышал я её не ухом, поясницей, и стоял над этим горлом безземельный, с одной строкой в чужом реестре. Гнездо у меня отняли на бумаге, и на бумаге же вернуть его теперь нельзя, потому что бумаг у меня не осталось никаких.

— Домой, — я взялся за каталку. — Княжну сначала к нам, палату им отдавать нельзя.

— А дальше-то что, хозяин?

Поглядел я вниз, на телегу, на кобылу, на кроссоверы вдоль тротуара, и сказал так, чтобы слышали все трое и чтобы потом с меня спросили.

— Дальше межу я не отбиваю, межи у меня нет. Гнездо я не отдам, а заберу — с промыслом, с людьми, с вагончиками и с той мачтой. И начну не с бумаги.

Брус с ворот я снял руками, без лома, благо скоба держалась в гнезде, а другое разбило давно. Тихо разошлись створки, снег у входа был сбит машинами и схвачен коркой, и по этой корке я дошёл до верхнего ската, откуда к промывочным колодам вела лестница из вкопанных шпал. Ночь стояла ясная, звонкая, а внизу, под настилом, вода шла по канаве ровно и громко. Позади, на межевом столбе, висела жестянка с морозовской вывеской, прибитая криво.

Земля за столбом слыла стужинской, а по описи выморочных выходила ничьей, и колоды стояли на ней все. Мыли тут по чужой бумаге на промысел, а бумага на промысел земли под собой не покупала, и выучил я это накануне, отстояв очередь в присутствии.

Вниз я шёл ощупью, держась за перила из трубы, а внизу пахло мокрым камнем и соляркой. Горло жилы я нашёл ртом раньше, чем рукой: с языка пошло знакомое — камень, кормленный сверху и вскрытый неаккуратно, с придавленной стороны. Кровь моя это горло когда-то держала, а держать и запирать — работа одна и та же.

— С придавленной стороны и жмут, — обронил Ярополк из-под затылка, лениво, будто спросонок. — Не в лоб дави, а поперек, как ключом, и держи, покуда камень не привыкнет.

Ладонь я положил на мокрый плитняк у канавы и надавил поперек, как он и сказал, не силой, а так, как поворачивают тугой кран, когда боятся сорвать резьбу.

Сразу вода не встала. Сперва она пошла тише, потом стала спадать ступеньками, обнажая серый ил и застрявшую щепу, и, покуда я обходил нижний ряд, в лотках осталась одна жижа. Вагонетка наверху тронулась сама и встала на середине ската: ворот там крутила вода, а воды больше не было.

Наверху загремело железо, и по лестнице запрыгал свет фонарика, дергаясь по стенке.

— Стой, где стоишь! Кто там ходит? — крикнули оттуда с одышкой. — Тимоха, свети ниже, ниже свети!

Вышли из темноты мужики в ватниках поверх спецовок, у переднего лом, у заднего телефон в кулаке, и подняло их, похоже, не моё железо, а тишина в канаве.

— Пустышка стужинская, — опознал меня передний и опустил лом на ладонь ниже. — Ты, что ли, воду убрал?

— Я.

— А обратно?

— Могу и обратно.

Лом он не бросил, но и не поднял, а в свете фонарика стало видно, что руки у него разъедены до мяса и перчаток нет.

— Слышь, — подал голос второй и осекся на полуслове. — Ты нам канаву не мучай, а? Нам на ней добычу брать.

— Кому добычу?

— Конторе, кому же.

— Контора вам сколько не платит?

Молча переглянулись они, и передний в темноте плюнул под ноги.

— Третий месяц как не платят, — процедил он. — Сперва велели ждать конца квартала, потом сказали про пересчет. А ты сам-то как думаешь, долго я на этом протяну? Домой я хожу с пустыми руками, и жена уже не спрашивает, чего принес, спрашивает, чего не принес.

— Тогда слушайте сюда. Воду держу я и держу сам, потому что идёт она не по трубе, а по жиле. Отопру утром, при вас, и мыть будете вы, а платить буду я.

— Ты? — фонарик мотнулся мне в лицо и опустился. — Чем платить-то станешь? Ты же гол как сокол, вся округа знает.

— Знает округа и другое: у весовой мне отказали, а наряд я унес. Приведете старшего — при нём и назову цену.

Ушли они не сразу, покурив на ходу, и уже с лестницы задний крикнул, что Афанасия приведут к свету сами, потому как тот стоял на воротах ещё при Чернышевых-старших и барина не боится. Слово «барин» он выговорил без насмешки, и вышло хуже насмешки.

До света я сидел на ящике у нижней колоды, держа руку на камне, а горло закрытым, как держат собаку, упирающуюся всем весом.

Привели их с рассветом, и с ночными вышла бригада, а пересчитал я её по головам молча, потому что платить собирался с этого счета. Впереди шёл сухой старик в брезентовом плаще до земли и оглядывал по дороге всякую мелочь, как оглядывают чужой двор.

— Афанасий Егорыч, — назвался он, руки не подав. — Ты чей будешь? Барыню вашу покойную знал, а тебя знать не знаю.

— Ярослав Дмитриевич. Работа тут с нынешнего дня моя.

— Твоя, — согласился он и посмотрел на пустые лотки. — Только вода-то чья? Вода общая.

— Смотрите.

Медленно, чтобы не рвануло, я снял ладонь с камня, и вода пошла по канаве обратно, вспухая грязным валом, ударила в колоды и вскоре стояла в лотках по кромку. Бригада молчала, а ночной, с ломом, зачем-то стянул шапку.

— Вон оно как, — протянул Афанасий, и в голосе ничего не дрогнуло. — Ну, положим. А расчет?

— Две тысячи на руки каждому за день и десятая доля с промывки на бригаду сверху, делите как хотите. Расчет в субботу, с первой сдачи, а день пошёл с этого часа.

— В субботу, — повторил он и поглядел на меня так, как глядят на пустой лоток. — А до субботы чем? Обещанием барским? У нас в конторе оно давно лежит и