Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский
Олеся открыла дверь, пока я искал ключи, по шагам на лестнице она узнавала меня безошибочно.
— Судя по лицу, — сказала она, пропуская меня в прихожую, — либо ты выспался, чего быть не может, либо что-то произошло.
— Произошло. Алишер сдаёт крыло, послезавтра. Будет открытие, с гостями.
Дальше меня обнимали.
За ужином я рассказал ей и остальное, про Смолину с планшетом, про павшую маскировку, про то, как Паскаль сдал всю конспирацию за почёсывание. Олеся слушала, подперев щёку, и улыбалась
— Я почему-то так и думала, что она первая догадается. Она на вашу сову смотрела, с полным пониманием процесса.
— И ты молчала?
— А это не моя тайна была, — Олеся пожала плечами, и в этой простоте было всё её отношение к чужим секретам. Радовалась она искренне, в полную силу, расспросила про Алишера, про вытяжки, про то, кого зовём, и уже на кухне, разливая чай, прищурилась с хорошо знакомой мне хитринкой.
— Это прекрасно. Но, между прочим, за тобой должок. Обещанное свидание в ресторане на набережной никто не отменял.
— Помню, — я честно поднял обе руки. — Дай открыть клинику — и всё будет!
— Вексель принят, — Олеся составила чашки на стол и посмотрела на меня поверх заварника. — Но учти, проценты капают. С каждым днём просрочки ресторана становится на одно блюдо дороже.
— К открытию я разорюсь.
— Значит, не тяни с открытием, — Олеся подвинула мне сырники, и села напротив, подобрав ноги. — И учти ещё одно. На само открытие я приду. Гостьей. В платье. Имей в виду и не падай.
— Постараюсь устоять.
— Не обещай того, чего не проверял, — парировала она довольным голосом.
Диван принял меня тепло. Чай грел ладони, Олеся устроилась рядом, подоткнув под бок подушку, и я начал рассказывать ей про план завтрашнего штаба. Про пирожковую мобилизацию Любови Степановны, про бантик, который завтра грозит комендантской чести, про то, что Ксюша уже составила три списка, и на середине фразы про списки диван вдруг стал очень глубоким, голос Олеси отъехал куда-то за тёплую стену, и…
Проснулся я на том же диване, под пледом, укрытый до подбородка. За окном стояло раннее серое утро, на столике рядом лежала записка «Даже не думай уходить без завтрака» и накрытая полотенцем тарелка. Часы показывали пять двадцать.
Организм отчитался о приёме почти восьми часов сна и впервые за неделю не выставил никаких претензий. Завтрак я съел, как велено, записку сохранил, из записок Олеси у меня собиралась отдельная коллекция.
К клинике я подошёл без десяти шесть, ожидая застать под дверью двух заговорщиков.
В окнах горел свет.
Дверь была открыта, и в приёмной, при полном освещении, обнаружился весь личный состав. Ксюша за стойкой уже развешивала на пробковой доске распечатки со схемами зала.
Саня таскал от стены к стене стремянку, примеряясь к крепежу под потолком, гирлянду. У окна, со стаканом чая, стоял Денисов, в свежей рубашке, и вид у него был такой, будто шесть утра его личное штатное время.
А за стойкой регистратуры, рядом с необъятной сумкой, из которой уже тянуло сдобой, восседали Смолина и Любовь Степановна. За три часа до своей смены.
Я остановился на пороге и пересчитал их ещё раз, на всякий случай.
— Штаб был назначен четверым, — сказал я. — Присутствуют все.
— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Денисов отсалютовал стаканом. — Александр вчера позвонил, изложил. Я рассудил, что планирование мероприятия без единственного человека, державшего в руках регламент публичных ветеринарных мероприятий, кончится штрафом. Прибыл к рассвету.
Я кивнул с одобрением.
— По регламенту сразу скажу главное, — Денисов отпил из стакана и перешёл в рабочий режим. — Публичное мероприятие на территории ветучреждения согласуется уведомительно, за сутки, форму я заполню сегодня. Животных посетителей на территорию праздника не пускаем без карточек, это нам же в плюс, заодно база пополнится. И никакого открытого огня, Михаил Алексеевич, никакого, я подчёркиваю, это отдельный пункт.
Пункт про огонь он выделил голосом так, будто заранее знал, с кем работает.
— А мы с Екатериной Андреевной шо, хуже? — Любовь Степановна уже несла мне навстречу пирожок. — Праздник у клиники, а мы дома сидеть будем?
— Михаил Алексеевич, я вас сориентирую, — Ксюша уже разворачивала на стойке главный список, и в глазах у неё горел огонь. — Три блока. Гости и пресса, угощение и оформление, программа. По прессе у меня два городских паблика подтвердились ещё ночью.
— Ты же спать пошла.
— Я и спала. Восемь часов, — она сказала это с достоинством не моргнув, и уточнять, в котором часу она рассылала паблики, я не стал.
Я стоял посреди приёмной с пирожком в руке и смотрел на все сразу.
Многих из этих людей я не вызывал. А их пришло пятеро, и каждый держался так, будто завтра сдают лично его мечту.
Где-то за такими картинами я и гнался всю прошлую жизнь, между операционными и кафедрами, да так и не догнал. Догнал во второй.
— Та шо вы стоите, сыночек, как неродной, — Любовь Степановна оглядела меня и вынесла вердикт на весь зал. — Та у нашего сыночки доброты на весь квартал хватает, потому и люди к нему липнут, и звери, и вся эта орава в шесть утра припёрлась!
— Орава! — возмутился Саня со стремянки. — Я, между прочим, штаб!
— И птичку нашу приоденем, — Любовь Степановна кивнула на жёрдочку. — Бантик ей повяжем, шоб нарядная сидела.
Я успел испугаться за конспирацию всерьёз. Бантик. На коменданта объекта. При всём личном составе.
Феликс выдержал. Перо не дрогнуло, только зрачки сузились до булавочных головок, и по ним весь посвящённый штаб прочитал, чего ему стоила немота именно сейчас.
Феликс при Любови Степановне держал образ обычной птицы, но сидел грудью колесом, и по этой груди было ясно, что праздник комендант уже мысленно возглавил, утвердил и присвоил ему гриф.
«…все пришли… хорошее утро… стая в сборе…»
Шипучка перетекала по стойке от одного к другому, собирая свою дань поглаживаний со всех по очереди, и даже Денисов, дождавшись, пока никто не смотрит, коротко почесал мимика за ухом.
Пуховик лежал у стены, обозревая сбор, и его хвост мёл пол в ровном довольном ритме.
Смолина с Любовью Степановной ушли готовить зал к приёму, а мы вчетвером, я, Ксюша, Саня и Денисов,