Возрождение Легенды - Антон Боярин

class="p1">Поле после боя, и по нему ходят люди. Наклоняются к мёртвым, ко всем подряд, и над каждым телом поднимается то самое белое, что я видел над Кровиным и над Цеповым, и они забирают его. Спокойно, по очереди, как собирают урожай. Дальше так же, только другая равнина и другие лица. Потом ещё, и ещё, и я понял, что смотрю на десятки миров, в каждом из которых кто-то дошёл до одной и той же мысли и стал снимать дары с убитых.

Не потому, что придумал. Потому что больше ничего не работало.

Между этими картинами шли лица, и часть из них была мне знакома, а часть — нет. Себя я узнал не сразу. Он был старше, и на левой стороне лица у него лежал шрам от виска к челюсти, которого на этом теле нет. Он стоял на каменной осыпи и смотрел вверх, и там, куда он смотрел, двигалось что-то размером с колокольню.

Потом его убили. Потом ещё раз, иначе. Потом ещё.

И каждый раз картина возвращалась к одному и тому же: к тому месту, где он поднимается. Не к удару, не к победе, не к смерти. К секунде, в которой человек, уже упавший, ставит под себя руку и переносит на неё вес.

Это повторялось столько раз, что перестало быть картинкой и стало счётом.

Оборвалось разом.

Колени у меня подогнулись, и я не упал только потому, что не разжал руки. Меч вышел из камня легко, без звука, и я стоял, держась за него, и первые несколько вдохов не понимал, где нахожусь и почему свод так близко.

Император стоял там же, где стоял.

— Орудие Вечных признало вас, — сказал он.

Он дал мне отдышаться. Потом спросил:

— Что вы увидели?

— Войны, — сказал я. — Гибель миров.

Я подождал, пока пройдёт следующий вдох, и добавил то, ради чего он меня сюда привёл.

— И это точно не прошлое.

Вот тут он изменился в лице.

Ничего заметного постороннему: он не побледнел, не подался вперёд и не задал следующий вопрос сразу. Просто с лица у него ушло то ровное выражение, которое держалось всю нашу беседу наверху, и я увидел, что человеку напротив меня очень много лет и что он устал.

— Кто наш враг? — спросил он.

— Существа, — сказал я. — Движимые чистым инстинктом. Внешне почти неотличимы от людей, и похоже, что это совпадение, а никакая не маскировка. Но когда рядом с ними погибает одарённый, они тянутся к освободившейся мане и забирают её всю, без остатка. Голод у них сильнее любого разума, и рассудок им, похоже, не нужен вовсе.

— Сколько их?

— Все по очереди, — сказал я.

Он посмотрел на меня и понял правильно с первого раза, и мне это понравилось.

Император отошёл к стене, к одной из витрин, и постоял возле неё. Я не видел, что там лежит, и не стал смотреть.

— Об этом вы не скажете никому, — проговорил он наконец. — Ни отцу, ни в Академии, ни Наталье Ивановне. Я запрещаю не из осторожности. Паника не готовит, паника тратит, а до подобных событий может пройти триста лет.

— А если не пройдут?

— Тогда мы узнаем заранее и успеем подготовиться, — сказал он. — Именно поэтому я и подвёл вас к камню, Григорий Андреевич. Мне нужен был кто-нибудь, кому оно покажет. Девять раз до вас оно молчало.

Наверх мы поднимались тем же коридором.

Меч я нёс в руке, потому что ножен к нему не полагалось.

На середине лестницы я поймал себя на мысли совершенно хозяйственной: куда мне его девать. В машину с ним не сядешь. По коридорам Академии не походишь. В казённой комнате, где из мебели койка, стол и табурет, его негде держать даже теоретически.

Рукоять пропала из ладони.

Без перехода и без веса — пальцы просто сошлись на пустоте. Я остановился на ступени и стоял, разглядывая собственную руку, и вот тут мне впервые за это утро стало по-настоящему не по себе.

— Он вернётся, — сказал Император, не оборачиваясь и не сбавляя шага. — Захотите — вернётся.

Я захотел.

Рукоять легла в ладонь тем же весом и той же стороной, и легла прежде, чем я успел додумать желание до конца.

— Носить его незачем, — сказал Император. — Он уходит из мира целиком и приходит обратно по одному желанию. Где он в промежутке, не знает никто и, насколько мне известно, не знал никогда. Ещё две вещи, и я вас отпускаю.

Форму оно подберёт само, за несколько первых применений, под руку и под манеру владельца. После этого её можно задавать какую угодно, и оно послушается. Торопить его в эти первые разы пробовали трижды, и все три раза дело кончилось плохо для того, кто спешил.

И ещё одно. Если пустить по лезвию каплю маны, свет пойдёт десятками оттенков разом.

Я попробовал прямо на лестнице. Лезвие занялось изнутри — и оттенков действительно было много, они шли слоями и не мешали друг другу: ни один не съедал соседний, ни один не выцветал на общем фоне. Каждый держал свою полосу и оставался собой.

Я смотрел на это дольше, чем следовало.

Дома мне объясняли — и я объяснял сам, и не один десяток раз, — что две стихии не стоят рядом без границы. Что на стыке всегда рвёт. Здесь на стыке не рвало ничего, и я держал в руке доказательство, к которому у меня не было ни одного объяснения, кроме того, которое я себе запретил додумывать до конца.

Мысль эта требовала лет спокойной работы, а спокойных лет у меня не намечалось.

Я убрал ману, и лезвие погасло.

— Машина у крыльца, — сказал Император. — Вас отвезут, куда скажете.

Он остановился у двери своего кабинета и на прощание не подал руки — только посмотрел, коротко и внимательно, тем же взглядом, который на секунду сместился там, наверху, за столом.

— Четыре дня вы считали правильно, — сказал он. — Считайте дальше. У людей, которые перестают считать, всё кончается одинаково.

Дверь закрылась.

Я вышел во двор с одной грамотой под мышкой, сел в машину и сказал адрес — не Академии.

Дома я не был три недели.

Ворота открыли раньше, чем машина остановилась.

Гуров стоял у крыльца — там же, где стоял бы в любой другой день, — и по тому, как он держал руки, я понял, что о моём приезде знали с утра. Он посмотрел на грамоту у меня под мышкой, и