СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Джалалуддин-хан, самый молодой, спросил:

— А кто научит наших парней? Мы умеем стрелять из старых винтовок, но эти пулемёты, гранаты, мины — всё новое. Как ставить мину на дороге, чтобы она взорвалась под грузовиком? Как стрелять очередями, чтобы диск не заклинило? Как читать карту? Как пользоваться рацией?

Петров ответил:

— Десять инструкторов уже здесь. Они будут жить в ваших кишлаках. Научат стрелять очередями, бросать гранаты правильно, ставить мины на дорогах, делать засады, отступать, если нужно, читать карты, пользоваться рацией. Всему научат.

Ахмад Шах-хан кивнул.

— Хорошо. У нас в горах тысячи парней. Готовы идти учиться хоть сегодня. Только скажите когда.

Файз Мохаммад-хан заговорил следующим:

— У меня в кишлаке уже три сотни человек. Все молодые. Все хотят сражаться. Дайте слово — и через неделю Вана будет гореть. Через месяц будет полыхать вся линия до Дера-Исмаил-Хана.

— Подождите, — тихо ответил Дауд-хан. — Ещё не время. Но уже скоро. Очень скоро. Когда я скажу — вы узнаете первыми.

Мирза Али-хан усмехнулся, показал белые зубы.

— Мы умеем ждать. Мы ждали сто лет. Подождём ещё немного. Но когда начнём — то остановить нас будет трудно. Вся линия Дюранда от Чамана до Хайбера станет одной большой могилой для англичан. И ни один самолёт, ни один танк им не поможет.

С девяти утра началась погрузка. Ящики обвязывали толстыми верёвками, клали на деревянные сёдла мулов, прикрывали старыми коврами и мешковиной. Работали быстро, умело, без лишних слов. К одиннадцати первый караван — сорок мулов и десять верблюдов — уже был готов. Погонщики в чалмах и шерстяных жилетах проверяли узлы, подтягивали подпруги. К полудню солнце поднялось высоко. Жара стала такой, что асфальт на дороге к Джелалабаду начал плавиться, и подошвы оставляли следы. Но работа не прекращалась. Второй караван, третий, четвёртый, пятый, шестой. К трём часам дня из Кабула вышли шесть караванов в разные стороны: один на Джелалабад, один на Гардез, один на Кандагар, один на Мазари-Шариф, один на Хост, один на Джелалабад через другой путь.

К пяти вечера двор опустел. Остались только пустые ящики да запах масла и пороха. Полковник Дауд-хан и капитан Петров стояли у ворот, смотрели на пустое пространство.

— Сегодня начали, — сказал Дауд-хан. — Теперь нас уже не остановить.

— Не остановить, — согласился Петров и закурил папиросу.

К семи вечера последние мулы ушли за городские стены. Солнце садилось за Пагман, окрашивая небо в красный и золотой. На базаре зажглись фонари, запахло жареным мясом, пловом, шашлыком из баранины, свежим хлебом. В чайханах заиграли рубаб и доул, рассказывали старые истории о третьей англо-афганской войне, о том, как Аманулла-хан хотел сделать Афганистан современным, и делились новыми надеждами.

А в горах, за перевалами, уже шли первые люди с новыми винтовками за плечами. Они шли ночью, по козьим тропам, мимо пограничных постов. Они знали каждый камень, каждую расщелину, каждый родник. И они чувствовали: сегодня всё изменилось. Навсегда.

Начало июня 1937 года в Берлине было жарким: воздух прогрелся до двадцати восьми градусов, асфальт на Унтер-ден-Линден отдавал накопленное за день тепло, а солнце всё ещё висело высоко, хотя часы показывали без малого шесть вечера. Свет был густой, золотисто-розовый, какой бывает только в июне, когда световой день тянется почти до десяти. На бульваре пахло цветущими липами, бензином от проезжающих «Мерседесов» и типографской краской от свежих газет, которые мальчишки-продавцы предлагали прямо на тротуаре.

Мария Лебедева вышла из такси у парадного подъезда ресторана «Борхардт» на Францёзише Штрассе. Лёгкое платье из белого льна с мелким синим рисунком едва касалось колен, короткие рукава открывали загорелые руки, а широкий вырез подчёркивал ключицы. На плечах лежала тонкая шаль цвета слоновой кости, волосы были собраны в хвостик, из которого выбивались мягкие пряди. В ушах блестели маленькие бриллиантовые гвоздики, а на запястье — тонкие золотые часы. Образ был безупречно летний, лёгкий, но достаточно дорогой, чтобы не выглядеть случайным гостем в одном из самых фешенебельных заведений столицы.

«Борхардт» встретил её прохладой мраморного вестибюля и приглушённым гулом голосов. Зал был огромный, с высокими потолками, тяжёлыми хрустальными люстрами и стенами, обшитыми тёмным деревом до середины высоты, а выше — светлой штукатуркой с лепниной. На полу была чёрно-белая мозаика в виде больших ромбов. Столы стояли далеко друг от друга, застеленные ослепительно белыми скатертями, на каждом стояли серебряные вазы с белыми розами и лилиями. Официанты в длинных белых фартуках двигались бесшумно, как тени. В дальнем конце зала за роялем кто-то тихо играл «Лунную сонату», но так приглушённо, что музыка не мешала разговорам.

Эрих фон Манштейн уже был здесь. Он поднялся из-за столика у окна, выходящего на внутренний двор с фонтаном, и пошёл ей навстречу. На нём был лёгкий светло-серый костюм, белая рубашка с открытым воротом, без галстука — в такую жару даже генералы позволяли себе послабления. На лацкане был виден крошечный значок с прусским орлом. Он улыбался широко, по-мальчишески.

— Хельга, радость моя, — сказал он, целуя ей руку. — Ты как прохладный ветер в этом пекле, ты прекрасна!

— Эрих, ты преувеличиваешь, — ответила она, позволяя проводить себя к столу. — Но я действительно рада тебя видеть. Давно не были вдвоём.

Они сели. Официант мгновенно появился с охлаждённым рейнским рислингом в серебряном ведёрке. Манштейн кивнул — это был знак, что можно разливать. Вино было ледяным, с ароматом персика.

— За лето, — сказал он, поднимая бокал, — и за то, чтобы оно было долгим.

Мария чуть пригубила. Она всегда ела и пила мало за такими встречами — это была привычка, выработанная годами. Манштейн же, наоборот, заказал сразу много: сначала холодный суп из огурцов с укропом для неё, для себя — большое устричное плато на льду, дюжину «Белон» и дюжину «Жилардо». Потом — для неё лёгкий салат с копчёным угрём, ломтиками авокадо и грейпфрутом, для себя — огромный шницель по-венски с картофельным салатом и анчоусным маслом. На столе уже стояли корзинка с горячим хлебом, масло с морской солью и маленькие мисочки с оливками и маринованными артишоками.

Пока официанты расставляли блюда, они говорили о пустяках: о том, как Манштейн на прошлой неделе был на манёврах под Франкфуртом-на-Одере, как солдаты мучились в жаре, как новые танки Pz.III наконец-то начали поступать в войска в приличных количествах. Мария рассказала, как в секретариате теперь вентиляторы работают круглые сутки, но всё равно душно, и как она купила себе новый вентилятор для квартиры на Курфюрстендамм.

Потом, когда устрицы были съедены (Манштейн управился с ними быстро и с явным удовольствием), а её салат был почти не тронут, она отставила вилку и посмотрела на него прямо.

— Эрих, — сказала она тихо, — в городе говорят о Судетах. И о Данциге. Говорят, будто всё уже решено, будто дивизии только ждут приказа.

Манштейн вытер губы салфеткой, отложил её аккуратно рядом с тарелкой. Посмотрел в окно — во дворе фонтан тихо журчал, отражая свет из ресторана.

— Было решено, — ответил он так же тихо. — Ещё в мае. Мы готовились. Планы были готовы, войска подтянуты, даже транспортные маршруты расписаны до дня. А потом пришёл приказ — всё притормозить. Полностью.

Мария подняла бровь.

— Притормозить? Совсем?

— Совсем. Отменить пока все приготовления. Никто не знает, когда возобновят. Генералы ходят как в воду опущенные. Особенно те, кто уже начал переброску частей.

Она медленно повернула бокал в пальцах, глядя, как свет играет в вине.

— Почему? — спросила она. — Что случилось?

Манштейн пожал плечами — движение было почти беспомощным.

— Официально — ничего. Приказ пришёл сверху, с подписью рейхсканцлера. Но в кулуарах говорят по-разному. Кто-то уверяет, что британцы дали понять: если мы тронем Чехословакию сейчас — будет война. И будто Геринг решил не рисковать. Другие говорят, что это вообще не он — что были какие-то закрытые переговоры, и кто-то из наших дал задний ход. Третьи — что просто не готовы, что промышленность не тянет, что танков мало, снарядов не хватает. Но это всё слухи. Точно никто не знает.