Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский

У стенда «Образцы документов» он остановился, изучил витрину, тяжело, всей грудью, вздохнул и на моих глазах отогнул стекло и сорвал со стенда тот самый лист.

— Да. Надо бы переделать. Идите переписывайте.

Лист он унёс с собой, под мышкой, и уже в кабинете, при мне, вложил его в отдельную папку с надписью «Стенд. Для замены», где, судя по толщине, лежало ещё листов двадцать собратьев.

Актуальный бланк отличался от старого, я сверил их с профессиональным интересом. В новой редакции слово «прошу» было заменено на «прошу Вас», добавилась графа «контактный телефон» и сместился на сантиметр угловой штамп. Ради этого стенд в коридоре простоял с устаревшей формой, судя по пыли, года три.

Переписывал я от руки, на актуальном бланке, за приставным столиком, под надзором Гундосова, который через каждые две строки сверялся с моим текстом поверх очков. Почерка Ксюши у меня не было, был почерк врача, и на слове «мероприятие» Виктор Степанович страдальчески поджал губы.

Он принял лист, прочитал заново, и я уже почти поверил в человечество, когда Гундосов дошёл до реквизитов.

— А-а-а. Так вы же не собственник помещения. Арендатор. Нужно письменное согласие собственника на проведение массового мероприятия.

— Согласие собственника.

— Письменное, — уточнил Гундосов и посмотрел на меня с лёгким профессиональным сочувствием.

Вот же ж! Ладно и не с такими бодались.

В коридор я вышел ровным шагом, набрал Панкратыча и с третьего гудка получил в ухо ветер пополам со знакомым рёвом.

— Миша! Не могу приехать! Категорически! Рой снимаю! Уйду, улетят к чертовой матери, убытки! Приезжай сам!

— Семён Панкратыч, мне подпись на одном листе…

— Вот и вези свой лист сюда! Адрес скину! Всё, они пошли, пошли, заразы!

Связь оборвалась на полуслове, оставив меня с одним неоспоримым фактом, подпись жила за городом и снимала рой.

Я вернулся в кабинет, где Гундосов уже подшивал куда-то мой первый, забракованный вариант, бумага в этом кабинете, похоже, не умирала никогда, только меняла папки.

— Виктор Степанович, я вернусь за час. Собственник на даче, подпишу и вернусь.

Гундосов перевёл взгляд на настенные часы, затем на меня, и в глазах его мелькнул отработанный годами скепсис.

— Приём до пяти, — сказал он нейтрально. — Перерыв с часу до двух.

В переводе с бюрократического это значило «не успеете». Я решил считать это вызовом.

Такси я поймал у крыльца управы, и город за окном постепенно разжался, уступив место промзоне, а потом и полям с перелесками. Водитель попался молчаливый, за что я был ему отдельно благодарен, полчаса тишины после кабинета Гундосова шли как лечебная процедура. За окном мелькнул указатель садоводства с ягодным названием, и навигатор пообещал прибытие через семь минут.

Дорога до дачного массива заняла сорок минут. С часом туда-обратно, я, конечно погорячился. Адрес привёл меня к зелёному забору, из-за которого доносился звук, знакомый каждому, кто хоть раз работал с ульевыми линиями. Ровный, плотный, многотысячный гул.

Картина за калиткой стоила отдельной рамы.

Посреди участка росла старая яблоня, и на нижней её ветке висело живое облако. Тёмное, гудящее, шевелящееся по краям, размером с хорошую подушку, пчелиный рой в полном сборе.

А вокруг яблони, в белой пчеловодной сетке поверх камуфляжа, с дымарём наперевес, скакал Панкратыч. Огромный, необъятный в защитном костюме, бывший десантник двигался вокруг дерева так, будто разминировал люстру, и вёл с роем переговоры на повышенных тонах. Рядом со стволом дерева лежала открытая роевня.

— Куда! Куда собрались! Дом вон стоит, новый, с магазином!.. Миша! — он заметил меня, не оборачиваясь, боковым зрением военного. — Заходи, не бойся! Они сейчас смирные! Относительно!

Слово «относительно» я оценил уже на подходе, когда мимо уха прошла первая разведчица.

— Семён Панкратыч, лист. Подписать. Одна графа.

— Давай сюда!

Папку он взял, не отрывая глаз от роя, положил на колено, согнув ногу и упёршись ботинком в ствол яблони, и из кармана защитного костюма добыл обгрызанную ручку. Рой в этот момент качнулся, по его краю прошла волна, и Панкратыч замер с ручкой на весу, как замирает сапёр на щелчке. Волна улеглась. Облако продолжило висеть.

— Думают, — сообщил он мне с уважением. — Совещаются, заразы. Демократия у них.

Расписался он размашисто, вслепую, поверх сетки поглядывая на облако.

— Праздник, значит, — прогудел он из-под сетки. — Правильно! Дай там этим мажорам прикурить, Миша! Чтоб у них всё скисло! — и тут же, без перехода, взревел на подлетевшую пчелу. — Да куда ты лезешь, дура полосатая! Не видишь, документы подписываем!

— Спасибо, Семён Панкратыч. С меня приглашение на праздник.

— Приду! С мёдом приду, если эти… — он мотнул головой на рой, — если эти орлы никуда не улетят. Всё, Миша, беги, у меня момент ответственный!

— Миша! — догнал меня у калитки его рёв. — Пирог у Валентины закажи на праздник! Ей приятно будет! Только не говори, что я сказал!

Некоторые вещи в этом мире стояли непоколебимо, рой мог сниматься с места, управа могла менять бланки, а Панкратыч продолжал любить Валентину тайно, как партизан.

Я побежал.

Такси ждало у забора, терпеливо тикая счётчиком, и уже на выезде из массива, на третьем километре, выяснилось, что уезжаю я не один. Из-под папки, деловито перебирая лапками, выбралась пчела и пошла гулять по стеклу.

Следующие полчаса мы с ней выясняли отношения, и счёт шёл в её пользу.

На эмпатию пчёлы не отзывались, слишком мелкая прошивка, договориться по-хорошему не получалось, оставалась дипломатия жестов.

Убивать её я не собирался, во-первых, из принципа, во-вторых, пчела с пасеки Панкратыча наверняка была учтена поимённо. Я приоткрывал окно, подгонял её ладонью к щели, пчела делала круг по салону и возвращалась на стекло, водитель смотрел на нас в зеркало с растущей тревогой.

На светофоре у промзоны пчела предприняла попытку сесть мне на нос, и переговоры перешли в фазу активной жестикуляции, со стороны, надо полагать, выглядевшую как одиночная лезгинка на заднем сиденье. К городу мы въезжали втроём, я, пчела и водитель, мечтающий высадить нас обоих.

Обещанный час к этому моменту растянулся почти на три, Гундосов со своим скепсисом оказался прав по всем пунктам, и признавать это было отдельно обидно.

В кабинет Гундосова я вошёл без четверти четыре, положил папку на стол и позволил себе мгновение триумфа.

Мгновение кончилось, когда из папки выбралась пчела и пошла набирать высоту под потолком кабинета.