Великий Кузнец - 1 - Анри Олл

Тело Григория, облачённое в чистую, простую рубаху мастера-кузнеца, лежало на каменном ложе перед чашей. Его лицо, очищенное от сажи, казалось спящим, но в морщинах вокруг глаз застыла вся прожитая тяжесть.

Пришло много людей: больше, чем я ожидал. Соседи, конечно, но были и купцы, для которых он иногда делал работу: честную и прочную. Было несколько стражников в поношенной кольчуге: вероятно, те, кому он когда-то чинил доспехи или ковал клинки. Были лица с рынка, знакомые только вскользь. Все они приходили, ненадолго задерживались у ложа, клали на специальный поднос медяк или серебряник — пожертвование храму и на помин души.

И пришёл Иван Молот. Он вошёл не один, а со своим угрюмым учеником. Высокий, грузный, он остановился вдалеке от всех, скрестив на груди мощные, покрытые ожогами руки. Он не подошёл к ложу, не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел на тело коллеги, бывшего соперника. Его лицо, обычно хмурое и насмешливое, было непроницаемым. Но в том, что он пришёл и в этой тяжёлой, молчаливой позе, было больше уважения, чем в десятках слов других. Через некоторое время он кивнул что-то своему ученику, они так же молча развернулись и ушли. Это был его реверанс. Последняя дань уважения от одного мастера железа и огня — другому.

Жрец Агнбера, старый человек с обритой головой и руками, покрытыми татуировками в виде языков пламени, произнёс короткую речь. Не о богах, а о деле: о тяжком труде, о чести, закалённой в огне, о том, что мастер оставляет после себя не только изделия, но и учеников, и память. Потом он взял факел от вечного огня и поднёс к ложу. Сухие дрова, пропитанные маслами, вспыхнули мгновенно. Огонь поглотил тело Григория Железнова не яростно, а торжественно, с тихим, мощным гулом, вознося к куполу столб чистого, горячего пламени и дыма, пахнущего ладаном.

…

На следующее ранее утро мы с Аней получили от жрецов небольшой бронзовый ларец. В нём лежал пепел, просеянный от углей.

Мы поднялись на средние уровни пирамиды, туда, где городские стены кое-где обрушились от времени, открывая вид на горизонт. Здесь, на краю, у подножия одной из таких разрушенных стен, было тихое место. Сюда приходили те, кто хотел, чтобы прах их близких не лежал в земле, а стал частью ветра, что гуляет между мирами.

Аня открыла ларец. Она не плакала сейчас: её лицо было бледным, но спокойным. Девочка взяла щепотку серого пепла и протянула руку над пропастью. Я сделал то же самое.

Утренний ветер, прохладный и упругий, подхватил лёгкую пыль и понёс её прочь: вниз, вдоль древней каменной кладки, а потом вверх, растворяя её в серой дымке, что по слухам клубилась над бездной. Частица Григория: мастера, воина, мечтателя, уплывала туда, куда он сам и подавляющее большинство так никогда и не отваживались пойти, к самому краю осколка. Сейчас он становился пылью на ветру и частью этого вечного, бескрайнего небытия.

Мы стояли молча, пока последние крупинки не исчезли из виду. Потом Аня закрыла пустой ларец и прижала его к груди. Я положил чистую руку ей на плечо. Внизу, под нами, просыпался огромный, равнодушный, жестокий и прекрасный Аргонис. А у нас не было дома, но был этот ветер и тихая, холодная ясность в сердце, что жизнь, какой мы её знали, закончилась.

«Костяной череп» за эти дни стал для нас не таверной, а убежищем: серым, дымным, пахнущим кислым пивом, дешёвым табаком и старой древесиной. Комната на втором этаже, под самой крышей, была крошечной: две узкие койки, грубый стол, один стул и крошечное окошко, через которое был виден лишь угол соседней крыши и клочок неба Аргониса, а точнее стены дворцовой цитадели. Зато она была относительно дешёвой, и хозяин, угрюмый тип с шрамом через глаз, не задавал лишних вопросов, если монеты звенели исправно. К тому же, вряд ли он мог не слышать о случившемся по соседству.

Выбор пал на это место не случайно: оно было в нескольких шагах от пепелища «Алой Подковы». Каждое утро я выходил и видел чёрный остов, вокруг которого уже сновала жизнь: мародёры-старьёвщики копались в пепле в поисках оплавленного металла, городские службы все еще медленно продолжали разбор завалов. Было странно и горько наблюдать, как место, бывшее центром нашей вселенной, становится просто проблемой городского благоустройства.

Эти дни прошли в каком-то тумане и механическом существовании. Я занимался делами, которые казались важными, но на деле лишь оттягивали момент, когда придётся смотреть в будущее. Очень помогло несколько соседей, через них я договаривался с похоронной гильдией, с храмом Агнбера, с помощью одного из соседей-кузнецов, который проявил редкую для этих мест жалость, мы оценили и продали немногое уцелевшее: несколько недоделанных клинков, которые не тронул огонь, ящик с инструментами Григория среднего качества, даже обугленные, но ещё целые балки пошли на продажу. Единственное, что я осмелился оставить себе это несколько мелких инструментов вроде напильника и, главное, магическое устройство похожее на лупу. Удивительно, но оно было полностью невредимо, лежа в своем футляре. Такое быстро продать не удастся, разве что по очень бросовой цене. В итоге, выручили немного: оплатив услуги храма, у нас осталось несколько серебряников и горсть медяков. Это были гроши, но они давали нам пару недель передышки.

Я несколько раз прочёсывал окрестности «Костяного черепа», надеясь увидеть знакомые лица: Бориса Каменева, Льва Зоркого, Катерину, может Игнат Рыжебород заглянул бы за кружкой эля. Но их не было: мир авантюристов жил по своему ритму, и наша трагедия была для него лишь эхом на окраине. Наверное, они еще не скоро узнают о случившемся: эта надежда оказалась призрачной, лишь подчеркнув наше одиночество.

Аня большую часть времени молчала: она сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в стену. Иногда я заставал её, когда она тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку, иногда она могла вдруг задать простой вопрос: «Яр, а что мы будем есть сегодня?» — и в её голосе была не детская беспомощность, а глубокая, взрослая усталость. Я порой заставлял её есть, следил, чтобы пила воду. Она слушалась, но её послушание было пугающим, пассивным, будто