Цена милосердия - Илья Городчиков

Пока Семён собирал людей, появился гонец из нашего госпиталя. Его лист уместился на одной странице: Никита принял семерых, двоих передал Дитриху немедленно, остальные размещены и получили время повторного осмотра.

Подпись Петра стояла у сверенных номеров носилок, а Осип назвал час, когда освободился боковой проход. Я перечитал эти строки дважды. Они рассказывали о работе, которая продолжалась без моего голоса, и от этого мне одновременно стало легче и тревожнее.

Ниже Дитрих спрашивал о вчерашнем состоянии большого пальца Егора Садовникова. При нынешнем осмотре боль оказалась сильнее, и он хотел сравнить её с прежней проверкой, прежде чем изменить повязку.

Я назвал гонцу, что видел накануне: палец оставался тёплым, Егор мог слегка двигать им и жаловался на боль после попытки удержать ложку. Указал страницу записи и попросил повторить все сведения, прежде чем отправить его назад. Гонец запнулся на времени осмотра, мы нашли его вместе в моём листе.

Я хотел приписать ещё полстраницы распоряжений о проходе, воде и перемене помощников. Никита уже прислал сведения, по которым было видно, что эти задачи выполнены. Дитрих находился возле Егора и сам осматривал кисть. Я запечатал короткий ответ и вернулся к Нестерову. Тот спросил, не уехал ли я обратно, пока он лежал с закрытыми глазами. Я придвинул стул и назвал ему своё имя ещё раз.

Вскоре у склада нашёлся Буров. Он приехал в соседний двор с частью утреннего обоза, чтобы сверить выданные ранее свёртки, и при нём был ключ от запасного ларя. Буров открыл внешнюю дверь, но отказался выпускать материал без расписки местного хозяйственного писаря.

Тот по-прежнему находился в отъезде. Я показал назначение, назвал нужное количество и предложил внести выдачу в его книгу при двух свидетелях. Буров выслушал меня, стоя между открытой дверью и закрытым ларём.

— Вы сможете получить всё, что я имею право выдать, когда появится подпись ответственного за этот двор, — сказал он, постучав пальцем по пустой графе. — Вчера мы уже разбирали разницу в одном свёртке, и там была ваша запись на дороге. Здесь расход уйдёт из чужого запаса. Если писарь вернётся вечером и потребует объяснения, одно ваше обещание не заменит мне человека, который отвечает за ларь.

Я понимал его возражение и не собирался заставлять Бурова забыть собственную книгу. Предложил расписаться мне, Мельнику и одному из возчиков, отдельно отметить принадлежность запаса и оставить копию назначений.

Ещё попросил дать знать Дитриху, который отвечал за медицинскую помощь в обоих местах. Гонец едва успел отвезти мой ответ о Егоре, пришлось отправить другого. На столе возле Гаврилы Семён тем временем использовал последние доступные чистые свёртки и сообщил, на сколько их хватит.

У склада ждал и торговец Федот Жданов. Он привёз ткань на продажу и надеялся, что госпиталь закупит у него следующую партию. Услышав наш спор, Жданов предложил немедленно дать свои свёртки, если я подпишу обещание брать у него полотно весь следующий месяц.

Я попросил показать товар, цену и условия обычной поставки после дня проверки. Жданов настаивал на решении сейчас, пока вещи нужны больному. Я вернул ему бумагу: будущие закупки не могли зависеть от того, сколько времени Гаврила пролежит у стола.

Жданов остался во дворе, ожидая иного ответа. Я вошёл к больному и продолжил подготовку из того, что было. Семён передал Мельнику наблюдение за остальными и указал, когда нас следует позвать. При очередной проверке Гаврила ещё отвечал ясно, но слабел. Я слышал колёса каждой проезжавшей мимо телеги и ловил себя на том, что ищу глазами гонца с подписью. Нестерова это ожидание касалось непосредственно, а объяснить ему устройство двух кладовых было невозможно.

Ответ привезли с подписью Дитриха. Он подтвердил необходимость выдачи и согласился принять медицинскую часть ответственности, хозяйственную Буров оформил по предложенной записи при свидетелях с точным количеством. Ларь открыли, свёртки пересчитали и перенесли в комнату.

Жданов наблюдал, не повторяя своего условия. Буров оставил у себя один экземпляр, мне вручил второй и попросил передать его отсутствующему писарю до вечера. Я убрал бумагу в папку к листам Нестерова, чтобы она не затерялась после работы.

Пока Мельник готовил стол, Семён остановил меня у двери. Он держал короткий лист, который сам передал при переносе Гаврилы из входной комнаты. В нём говорилось, что раненому уже снимали старую повязку после ночного прибытия. Минуту назад Семён нашёл второй лист с тем же номером на другой раме, там стояло иное время, а описание относилось к человеку у окна. Он не стал выбирать более удобную запись и спросил, что мы успели решить по первой.

Я попросил его назвать всё, что он видел у Нестерова собственными глазами. Пока мы работали по осмотру и словам Мельника, сведения о прежней перевязке ещё не меняли наших действий. Но прежде следующего шага надо было узнать, когда трогали рану и кто тогда видел потерю крови.

Семён пошёл за сопровождавшим, а я проверил обе дощечки. На них одинаково написали временный номер, потому что в двух комнатах начинали счёт заново. Моё петербургское правило давало сбой там, где листы переходили между разными столами.

Сопровождавший Гаврилу солдат вспомнил, что повязку лишь укрепили поверх прежней на дороге. Мельник подтвердил: после прибытия её не снимали, поскольку ждали врача. Запись о новой перевязке принадлежала человеку у окна. Мы исправили листы с указанием причины, назвали Гавриле, какие действия уже сделаны, и вернулись к подготовке. Ошибку заметили до решения, для которого прежняя помощь имела значение. От этого она не становилась безобидной для следующей поездки.

— Я отдал вам лист сам и понял путаницу только у второго больного, — сказал Семён, когда мы остались у рамы. — Сначала захотелось тихо заменить бумагу и объяснить потом, что её перепутали в коридоре. Я видел, как вы уже готовили место для Нестерова, и решил, что ещё успею сказать. Дайте мне проверить оба номера с людьми, которые понесут носилки дальше, чтобы эта запись снова не ушла без больного.

Я поблагодарил его за то, что остановил нас. Затем попросил прикрепить к каждой раме отдельную бирку с местом приёма и повторять этот знак на листе, при передаче принимающий должен был сверить имя или временное обозначение вслух.

Семён с Мельником сделали это сразу на пустых носилках, потом на обеих занятых. Я вспомнил Матвея, который в Петербурге боялся признаться в собственном пропуске,