Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— А заплатит за это кто? — спросил Корф, не переставая ухмыляться. — Ты? Общага? Или князь поможет, у князя папа добрый.

— Моего отца сюда не приплетай, Феликс, — сказал Кантемир и повернулся к нему всем корпусом. — Он тут не живет и знать тебя не знает. Хочешь про деньги говорить, так говори про свои.

Стало тихо, только картошка шипела на чьей-то сковородке. Корф ухмыляться не перестал, но ничего не ответил, и я заговорил, пока тишина не стала совсем нехорошей.

— Кан прав, границы не переходите. А насчет старосты, Феликс: меня выбрали старостой учебной группы, а не этажа. Расписание и бумаги моей группы — это мое. Душ Адониса — нет. Он дежурной сообщил, сантехник у него был, дальше это их с хозчастью дело. Если Адонису надо, чтобы кто-то сходил с ним туда, я схожу, как сосед, он знает, где я живу. А бегать уговаривать кого-то, чтобы ты посмотрел, как у меня это получится, я не буду.

— Ну и на фиг ты, Гончаров, тогда староста, если ничего не можешь? — хмыкнул плечистый.

— Для своей группы могу, — сказал я. — Спросишь у них через месяц.

Кто-то у окна фыркнул. Адонис Гинейтис из блока напротив, набиравший воду в чайник, закрутил кран и обернулся.

— А чего вы все на него накинулись? — сказал он. — Мне сантехник сказал, что смеситель привезут в понедельник, самое позднее во вторник. Два дня я подожду, ребята вечером пускают, спасибо им. Никого уговаривать не надо.

Корф посмотрел на Адониса, и ухмылка у него на секунду пропала.

— Быстро ты научился отказывать, староста, — сказал он. — Только имей в виду, что выбрали тебя на год, а жить тут тебе все пять. Так что смотри, кому дорогу переходишь. — Он повернулся и вышел, так и не налив себе воды.

Йося и остальные потянулись за ним. Парень в очках на пороге оглянулся, и насмешки в этом взгляде, кажется, уже не было.

— Ну и дает он, — сказал Денис, только теперь без всякого восторга. — Ромыч, а чего он к тебе все время цепляется?

— Не для кухни разговор, — ответил я. — Кан, чайник закипел, пошли.

— Ага, — сказал Кантемир сквозь зубы.

В комнате он поставил чайник на стол так, что крышка подпрыгнула, и разлил чай, не глядя.

— Ухмыляется, гад, и про отца моего треплется, — выдохнул он. — При всех причем! Я его второй день знаю, Ром, а он уже про моего отца. Ну как так-то, а? Что за язык у него такой ядовитый?

— Про твоего отца, про мое такси, — согласился я. — Он про всех собирает, Кан, и достает, когда народу побольше. Мне это нравится не больше твоего.

— Мне не нравится, что я ему ответил, а он все равно ушел довольный.

— Не такой уж довольный. Я по морде лица видел, — подвинул я к нему кружку. — Пей, а то остынет.

— Пей сам, староста, — буркнул Кан и все-таки сел.

До первой пары оставалось полтора дня, а у меня уже была группа, за которую я отвечал, и барон, который ждал, когда споткнусь.

Я взял кружку, сел за стол, закатил рукава и придвинул к себе расписание.

Чай мы допить не успели, потому что у Кантемира зазвонила трубка. Он коротко ответил на своем и поднялся, все еще договаривая.

— Земляк внизу, у проходной, — сказал он мне, зажимая рукой микрофон. — Доверенность дошла. Я пойду вниз сбегаю. Ты со мной? Вроде ж хотел ведомость заверить, комендантша как раз на месте.

Ведомость, куда мы еще в четверг вписали царапину на столе, так и валялась в ящике секретера. Вставать было лень, но бумажку и правда давно пора было заверить, к тому же я теперь староста. Не хухры-мухры, а образец для подражания. Поэтому, призвав на помощь бога и совесть, я нехотя оторвал зад от стула и потянулся к секретеру. Кан ждать не стал, так что мне, зажав ведомость в зубах и практически на ходу завязывая кроссовки, пришлось догонять его вприпрыжку.

Земляк Кантемира, топтавшийся на первом этаже, оказался смуглым парнем лет под тридцать в светлом пиджаке.

— Знакомься, Ром, это Тамерлан, — представил его Кантемир, и я пожал протянутую руку.

Потом они обнялись, заговорили на родном языке, и я отошел к двери комендантши, чтобы не стоять над душой.

Антонина Павловна Рябцева, к которой мы отправились уже всей толпой, оказалась на месте. Спихнув очки на кончик носа, комендантша подозрительно проверила у земляка сначала паспорт, потом доверенность, и с таким видом, будто делает большое одолжение, открыла железный шкаф. После чего, зарывшись в него по пояс, долго и выразительно рылась среди гор студенческой контрабанды, грозно шевеля лопатками и периодически выбрасывая изнутри подозрительного вида кульки. Наконец, испустив вздох облегчения, она выудила на свет божий скрутку темной ткани и, не разворачивая, сунула нам.

— Ваш! — строго гаркнула она. — Расписывайтесь. — После чего черкнула на старой расписке какую-то закорючку и трепетно запихнула бумагу в папку. — Все, Атажукин, вопрос закрыт, — сказала она таким тоном, что стало ясно: жить ему осталось недолго. И сурово повернулась ко мне: — Гончаров, вы с чем?

И я, взрослый человек, повидавший в той жизни слабый огонь, грязную воду и ржавые трубы, вытянулся глистой, как какой-то малолеток, уж больно сурова глянула коменда, как ее называли старшекурсники.

— Ведомость заверить, Антонина Павловна. Примечание мы с соседом вписали еще в четверг, но все руки не доходили занести.

Окатив меня полным недоверия взглядом, она прочитала про царапину, поставила подпись, шлепнула печать и вернула мне лист.

— Сделаю вид, что поверила, будто царапина появилась до, а не после. А вообще, удивительно, что дошли. Половина первокурсников ведомость сначала не заверяет, а в июне негодует, почему с них за чужие погромы деньги берут. — И внезапно гаркнула во весь голос: — Следующий!

Следующего за дверью не оказалось, но мы поспешили убраться подобру-поздорову, пока выпускают.

Тамерлан, слегка пришибленный видом суровой Рябцевой, ушел, напоследок обняв Кантемира. И мы отправились к себе.

В лифте Кантемир помолчал, а потом сказал, глядя на цифры над дверью:

— Ну вот… Теперь у меня в этом здании ничего своего из дома не осталось, кроме книг.

— Книги у тебя никто не отберет, Кан, — заверил я. — Зато сосед пока на месте.

— Сосед казенный, — ответил он и наконец улыбнулся. — Но пусть будет.

Денис Веденеев перехватил меня в тамбуре, когда Кантемир уже прошел в комнату. Илья Мальцев побежал в столовую, и мы оказались вдвоем.

— Ромыч, а