Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Дело в том, что шатёр из простого полотна зимой спасал плохо. Ветер сквозь него дул, как через забор. Снег на нём тает от тепла изнутри и течёт по стенкам, а к утру полотно стоит колом.

Я показал Олене, что делать, и она поняла раньше, чем я договорил.

Полотно натягивали на рамы, ровно, чтобы не было складок. Рядом, на плите, в котле плавили смесь — стеариновый воск, тот, из которого свечи, и к нему на четверть простого сала, потому что чистый стеарин на морозе трескается, а с салом остаётся мягким. Горячую смесь лили на полотно и разгоняли деревянными лопатками, вдоль и поперёк, пока ткань не пропитывалась насквозь. Потом — и это было главное — по полотну проходили горячей чугунной плитой. Плиту грели на той же печи, брали клещами и вели по ткани, и воск под ней плавился и уходил внутрь, в самую нить, а лишнее стекало с края в жёлоб и шло обратно в котёл. Остывало полотно на раме. Снимали, когда оно становилось на ощупь как кожа.

Первый кусок я проверил сам. Натянул над кадкой, вылил сверху ведро воды. Вода собралась шариками и скатилась. Полотно снизу осталось сухим.

Второй кусок вынесли на ветер, и через него не дуло.

Тяжелее оно стало, конечно. Шатёр из такого полотна весил как полтора обычных. Зато он держал дождь и сможет справиться со снегом, а мороз ему был безразличен… я проверял в леднике — гнул, полотно не трескалось.

Олена поставила вдов на это дело, и амбар за литейной три недели пах горячим салом на весь Александрийск. Свечи она делать перестала. Я ей сказал, что после войны наверстаем, и она только кивнула… она понимала, что сейчас важнее.

Шили шатры на мою дружину, которая уже насчитывала более полутора тысяч человек. Большая часть из которых несли службу у Григория. Получалось, что у него воины проходили обучение, а потом уже как судьба ляжет. Некоторых Григорий, в которых, как он говорил был уверен, отправлял ко мне. И они несли службу в Александрийске.

А потом я показал ткань Алексею.

Привёз кусок, аршина три (1 аршин равен примерно 71,12 см) и расстелил у него на столе в горнице. Он потрогал, помял, понюхал. Потом взял со стола кувшин и плеснул. Вода скатилась, как с гуся.

— Это что?

— Полотно.

— Я вижу, что полотно. Почему оно не мокнет?

— Потому что вощёное, — сказал я. — Шатры из него не текут и не продуваются. У моих будут такие. Хочешь… Олена наделает и на твоих. За серебро, разумеется. Вдовам тоже кормиться надо.

Алексей ещё раз помял ткань, потом посмотрел на меня.

— Сколько?

Я назвал.

— На всю дружину, — сказал он. — И на обозных.

Так у Олениных вдов появился первый заказ со стороны.

Работы было столько, что я оглянуться не успел, как наступила середина сентября.

Лёве пора было в путь.

На Неву, в Ивангород, который ещё только-только начинал строиться. С ним ехала Авдотья с детьми, и с ним же ехали те боярские дети, которые три года учились в Стамбуле корабельному делу. И все, к моему удивлению, рвавшиеся на Неву так, будто их там ждало золото.

Возки я велел снарядить сам.

Лёве — инструмент. Весь, какой был у него, плюс тот, что откован Доброславом за лето из тигельной стали: пилы, скобели, долота, буравы. Всё в кожаных чехлах, чтобы не ржавело в сырости. Тёплого сукна на всех, на детей особо. Вощёного полотна три куска, на первый навес, пока не поставят крышу. Ящик с лекарскими припасами, который собрал Фёдор: нитки, иглы, спирт, корпия, мак, кора. Соль, крупы, сало, сухари на первые два месяца. Стекло — четыре кувшина и дюжину склянок, завёрнутых в солому. Кувшины на воду, склянки Авдотье под травы.

Накануне отъезда мы сидели в бане.

Вдвоём сначала, потом пришёл Богдан, за ним Глав, а следом подтянулись Митрий и ещё кто-то из дружины, и к полуночи в предбаннике было не продохнуть. Пили. Лёва рассказывал про Стамбул, про верфи, про то, как османский мастер бил его по рукам, когда он не так вёл рубанок, и как потом тот же мастер пил с ним на прощание и плакал. Про пролив под самым Стамбулом, где вода идёт двумя течениями, поверху одно, понизу другое, и как этого никто не понимает. Про корабли, которые он видел: галеры, каравеллы, толстые генуэзские наусы, рыбацкие лодки с косым парусом. Он говорил и рисовал на лавке мокрым пальцем, и я видел, что он пьян, но мне было плевать. Я тоже изрядно выпил, понимая, что друг, с которым я провёл детство, уезжает жить на сотни верст от меня.

Утром его провожали всем Александрийском.

Авдотья плакала, обнимая Олену. Дети Лёвы прощались с Аней, Анфисой и Юрой, с которым жили словно одна семья, и тоже плакали.

Только боярские дети строились в возки весёлые, будто ехали на свадьбу. Богдан обнял Лёву так, что у того хрустнуло. Потом настал черёд Ивы, и она тоже обняла Лёву, затем встала рядом со мной.

Мы стояли и смотрели, как обоз выходит за ворота.

С Лёвой мы рыбачили, охотились. Потом он и я единственные из новиков кто выжили во время осады Курмыша, возглавляемой мурзой Ульяс-бека. И как Лёва убил его стрелой. Потом я его из Казани выкупал. Нет, не выкупал, вытаскивал, и Семёна тогда пытали, а Ян жёг конюшню. Потом Шелонь, Новгород, Сура, Казань. Он всегда был рядом, и когда его не было три года, я сам себе не признавался, как это неудобно… будто отняли руку.

А теперь он уезжал уже надолго. Строить то, чего на Руси не было никогда.

Флот.

После обеда я отправился в промышленный район.

Лёве я дал обещание, что доски отправлю, как только высохнут. Тут вот какое дело. Доски, спасибо Леонардо, мы начали производить быстро. Но сырую доску на корабль ставить нельзя, и это я знал не из книг, а из банального опыта, памятуя, как трескалась первая наша плотина. Сырое дерево, высыхая на солнце и на ветру, ведёт. Доска выгибается, трещит, из пазов уходит, а на корабле уходящий паз —