Кодекс Охотника. Книга XXXXXL - Юрий Винокуров

Скульптор назвал своё сборище Охотой. Спущенная с цепи падаль, режущая деревни и детей, вот что он посмел назвать словом, которому Первый посвятил всю свою бесконечную жизнь.

Что ж… Оборона закончилась!

Первый отвернулся от окна и посмотрел на стелу Кодекса. Приказ, который он собирался отдать, будет короток, и он произнес его сначала про себя, взвешивая каждое слово.

— Братья! Мерзость, которую спустили на миры, назвала себя Охотой. Пришло время показать этому отродью, что такое настоящая Охота!

Утро выдалось прекрасным, солнечным и, что важно, ничем не угрожающим. После истории с бухлом из Преисподней… ну, короче, блин… вы поняли, я вообще заново оценил такие утра: когда никто не проходит сквозь барьеры планеты, когда во дворе не материализуются Верховные сущности, а Шнырька просто сидит на кухне и вдумчиво доедает третью за утро мороженку. Красота же! Гармония! Я даже позволил себе кофе выпить не залпом, а вдумчиво, по-человечески, как пьют люди, у которых всё под контролем и некуда спешить.

Зря позволил, конечно, потому что ровно в этот момент по дому прокатилось знакомое возмущение пространства, и охранные контуры доложили о госте. Не о враге, не-а, о ком-то похуже. О любимой, блин, родственнице!

— Сара Абрамовна пожаловали, — сообщил я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, и Шнырька на всякий случай спрятал мороженку за спину. Умный мелкий. Знает, что при этой женщине лучше не отсвечивать сладким: отберет, прочитает лекцию о вреде сахара, а потом всё равно отберет, да и еще должен останешься.

Сара Абрамовна вплыла в гостиную так, как умела ходить только она: неторопливо, царственно, с таким видом, будто это не она пришла ко мне в гости, а я пятнадцать лет добивался у неё аудиенции и вот наконец удостоился. Маленькая, кругленькая, в неизменном темном платье с камеей у горла, с прической, уложенной волосок к волоску, и глазами, которые за долю секунды пересчитывали в комнате всё, что имело хоть какую-то стоимость. Включая, подозреваю, меня. Два раза!

— Ну здравствуй, поц, — ласково сказала бабушка моей первой жены.

Вот по этому «поц» я, честно говоря, даже соскучился. В самом начале нашего с ней знакомства оно звучало как оскорбление, а теперь почти как признание в любви. Почти. В любом случае, это значило, что я где-то накосячил, хотя и не знал об этом.

— И вам не хворать, Сара Абрамовна, — я поднялся навстречу и приложился губами к протянутой ручке, унизанной кольцами, каждое из которых стоило, как бюджет маленького государства. — Чаю? Кофе? Что-нибудь покрепче?

— Покрепче только поцы утром пьют, — она окинула меня оценивающим взглядом и уселась в кресло, которое немедленно стало выглядеть троном. — А мне чаю. И не этот твой веник в пакетике, а нормального! У тебя же где-то был.

Чай нашёлся, хоть и с трудом. Сложно холостяку без обслуги. Пока я заваривал и разливал чай, Сара Абрамовна с интересом изучала гостиную, задержалась взглядом на Шнырьке, который старательно изображал предмет интерьера, но исчезать почему-то не спешил. Кажется, он охранял свой холодильник!

В общем, удовлетворившись осмотром, моя гостья наконец перешла к делу. Хотя «перешла к делу» — это громко сказано. Сара Абрамовна к делу не переходит. Она к нему идёт осторожно, раскидывая вокруг себя мины, как опытный переговорщик, знающий, что первый, кто назовет цену, уже проиграл… ну или просто подорвался на мине, ага!

— Как Анечка поживает? — начала она издалека. — Пишет, что у нее дел невпроворот. Скупает там у себя целые миры. В бабушку пошла, умница!

— Аня в полном порядке, — осторожно ответил я, потому что беседы с Сарой Абрамовной я привык вести как сапёр: медленно и глядя под ноги. Мины, помните? — Она развернулась на всю Многомерную. Первый Охотник, говорят, уже здоровается с ней первым.

— Первый Охотник, — фыркнула она с непередаваемой интонацией, в которой умещалось и уважение, и лёгкое презрение к любому, кто не носит фамилию по её линии, ну… или хотя бы «Галактионов». — Партнер, значит, нашелся. Ну-ну…

Я молчал и ждал. Опыт подсказывал: сейчас будет главное.

— Тесно вам стало? — вдруг спросил я, сам не зная, откуда взялась эта мысль. Просто посмотрел на то, как она сидит, как держит чашку, как у неё поблескивают глаза, и понял. — Вам, Сара Абрамовна. Тесно вам тут стало? На Земле?

Она замерла на секунду, потом отставила чашку и посмотрела на меня уже без всякого светского равнодушия, прямо и остро, как смотрел она обычно, принимая серьезные решения.

— А ты не такой уж и поц, оказывается, — прищурилась она хитро. — Наконец-то дошло.

— Так что же вы сразу не сказали? — я даже руками развёл. — Сколько мы с вами эти реверансы разводим.

— А что, я своего зятя не знаю? — она отмахнулась так, будто я сморозил очевидную глупость. — Ты же, зятек, пока сам не дозреешь, никуда меня не отпустишь. Скажешь: «Сара Абрамовна, посидите на Земле, тут спокойнее». А мне, между прочим, спокойнее в гробу будет. Пока же я живая, мне работать надо!

Вот тут я мысленно выдохнул с облегчением, которого она, надеюсь, не заметила, потому что Сара Абрамовна без работы — это, я вам доложу, стихийное бедствие покруче любого вторжения. Женщина, которая когда-то построила финансовую империю, с которой считались не только в Российской Империи, но и во всем мире. Которая в самые тёмные времена тянула на себе пост исполняющего обязанности губернатора Иркутской области и умудрялась при этом ещё и помогать Григорию Астахову поднимать из руин Империю Драконов. Дай такой энергии простаивать — и она от скуки начнет оптимизировать что-нибудь жизненно важное. Например, мой бюджет… А то и за личную жинь возьмется!

Нафиг-нафиг! Пусть уж лучше едет к Ане и оптимизирует Многомерную. Там есть где развернуться, а главное, подальше от меня.

— Хорошо, — кивнул я. — Только эти вопросы решайте не со мной. Это Анин блок. Финансы, корпорация, доли — всё к ней.

— Вот и славно, что ты это понимаешь, — удовлетворенно сказала Сара Абрамовна. — А то развелось тут генералов, каждый норовит в чужую бухгалтерию нос сунуть.

Я уже мысленно попрощался и прикидывал, чем займусь после её ухода, когда она добавила, небрежно, между делом, как будто говорила о какой-то фигне.