Лекарь Фамильяров. Том 10 - Александр Лиманский
— И ваша ящерка, — Петрович поднял на меня глаза, — попала в этот жребий. Слепым номером. Такая вот лотерея.
Слепой номер. Я мысленно отдал должное иронии, всю конспирацию, выстроенную по слоям, графу в справочнике, общую пачку, скромную панель, пробил насквозь обычный лотерейный жребий.
Дальше он рассказывал, уже понизив голос.
На дубле у «крупной эфирной ящерицы» вылез профиль, от которого большая машина едва не ушла в перезагрузку. Шкалы устремились в потолок. Молодые, глазастые лаборантки подняли гвалт на всю смену, и Петрович, отставив кружку, изобразил их в лицах, с интонацией, с всплеском рук:
— Шумят: «Девочки, это же как будто дракон вылез!.. Да ну, откуда на районе драконы, был бы дракон — сразу бы все узнали!»
— А председательша что? — не выдержал Саня.
— А ничего. Она в этот момент в мойке перчатки считала. Повезло, что шум до неё дошёл уже моим пересказом.
Ксюша под столом стиснула свой лимонад так, что пластик хрустнул. Саня поперхнулся пивом и старательно закашлялся в сторону. Я держал на лице вежливый интерес к занятной байке.
— А дальше что? — спросил я.
— Я на этой машине, — Петрович постучал пальцем по столу, будто машина стояла тут же, — двадцать лет работаю. Я её получал с завода, я с ней два ремонта пережил и одну молнию. Я по звуку компрессора говорю, какой узел устал. Так что уж пики от неё я отличаю, как мать близнецов.
Он посмотрел каждому из нас в глаза и отпил пива, немного сбавив обороты.
— Вы поймите, док, — он подался вперёд, и голос его сел. — Фантомный пик, он какой. Он одиночный, он на границе диапазона, и он плавает при повторе. А тут легла гребёнка. Ровная, по всем эфирным полосам, с базой шкалы ниже нуля. Машина такую гребёнку рисует раз в жизни, и я, честно скажу, просто сидел и смотрел, как на салют.
— И что сделали?
— А дальше я, — сказал Петрович со спокойным достоинством. — Ход первый. Говорю им: цыц, крикуньи. Прибор после утренней калибровки фантомные пики даёт, я на этой шайтан-машине двадцать лет, все её фокусы наизусть знаю. Календарь калибровок висит на стене, утром была, всё сходится, комар носа не подточит.
Он загнул второй палец.
— Ход второй. Дубль бракую как технический. А технический брак в протокол аудита не вносится, это уже наша внутренняя кухня. Комиссия покивала и пошла дальше листать журналы, им до пяти ещё три отдела было.
Третий палец.
— Ход третий. Образцы изымаю на перепрогон. Официально, с записью. А фактически, — он двинул ногой, и в пакете у его ног снова тонко звякнуло, — снял ваши пробирки со стойки и убрал от греха. Верну в клинику позже, в целости. Смена из-за комиссии затянулась до ночи, я как за проходную вышел, так Саньку и набрал. Извиняюсь, что орал. День был…
Он сглотнул.
— А комиссия? — уточнил я.
— А комиссия уехала в пять, довольная. Замечаний по нашей смене ноль, в акте образцовый порядок. Аудит, док, штука слепая, он видит бумагу. А бумага у нас к вечеру была красивая.
Он взял кружку и допил.
Три хода. Чисто, быстро, внутри регламента, не оставив в бумагах аудита ни следа. Я смотрел на этого усталого человека в куртке поверх халата и понимал, что сегодня днём, пока я скакал между управой и пасекой, нашу самую большую тайну держал в руках посторонний лаборант, удержал, и вынес с объекта в целлофановом пакете.
Петрович отставил кружку и посмотрел на меня.
Взгляд у него оказался умный, за много лет у приборов такие выучиваются читать любые шкалы, включая человеческие.
— Только вот что. Фантомные пики я на этой машине видел все, какие бывают. Эти были не фантомные. Эти были настоящие, по всем графикам.
Он сказал это без нажима и вопроса, просто положил факт между нами на стол.
— Ваш пет-пункт — уникальное заведение. Таких нет нигде, чтобы так о петах заботились. Так что, если у вас там хоть целый выводок драконов сидит, я их буду до последнего защищать.
За столом стало тихо.
Подтверждать я не стал. Отрицать тоже, враньё этот человек распознал бы по шкале, как свою машину. Прямое признание в нашем деле слабость, и Петрович, судя по глазам, понимал это не хуже меня и ответа не ждал. Ответом стало другое.
Я достал конверт, приготовленный ещё в клинике, пока Ксюша собирала списки, и положил на стол. Конверт был обычный, почтовый, без всякой толщины, пятьдесят тысяч в крупных купюрах много места не занимают.
— Премия. За спасённые образцы и сохранённые нервы.
Конверт Петрович взвесил на ладони, оценил его скромную толщину, и по лицу его прошло профессиональное удовлетворение. Толстый конверт этот человек, пожалуй, вернул бы, ими покупают. Обычный он принял как расчёт между мастерами, по-честному.
— Ну, это лишнее… — начал Петрович, но конверт накрыл ладонью, практик в нём был сильнее ритуалов.
— И предложение. Петрович, возглавьте мою лабораторию. Новую. С завтрашнего дня она существует, помещение готово, оборудование экстра-класса стоит в ящиках и ждёт рук, которые его расставят. Зарплата не ниже вашей городской, объём меньше, бардака меньше, комиссий нет вовсе. Мне не хватает одного человека.
— Лаборатория, — повторил он, пробуя слово на вес. — А машина какая стоит?
— Эфироный анализатор свежей серии, в заводской упаковке. Центрифуга, термостат, микроскопия, всё новьё, подбирал под задачи, без экономии на главном. Распаковывать будете первым, под свою руку и расставите.
Вот тут его и проняло по-настоящему. Про зарплату он слушал вежливо, а про нераспакованный анализатор под свою руку, по глазам было видно, услышал всем сердцем. Лаборанты его закалки выбирают место по машине, как кавалеристы по коню.
Петрович крякнул. Посмотрел на конверт, на меня, на Саню с Ксюшей, сидевших с одинаково затаённым дыханием. Пафосных речей в этом человеке не водилось отродясь, вместо речей у него были вопросы практика.
— А в Анапу в сентябре съездить дадите? У меня традиция с внучкой.
— Дам. И отпускные выпишу.
— Петрович, — Саня расплылся, — так ты чего, наш теперь будешь?
— Тихо ты, сватать взялся, — осадил его лаборант, но усы у него дрогнули. — Дай человеку с мыслями собраться.
— У нас хорошо, — тихо сказала Ксюша. — Правда хорошо.
И вот это её тихое «правда хорошо» сработало,