Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский
Цена одной ошибки при таком раскладе была огромной, и Серебряный, парализованный, безголосый, принялся делать вторую доступную ему работу. Он ждал ошибки.
— Вы не спросили главного, — сказал Император. — Зачем я убрал охрану.
— Спрошу. Зачем?
— Затем, что стрельба в этом кабинете ничего не решает. Программу вашу остановит не пуля. Её останавливают сейчас, в эту минуту, без меня и без вас. Моё дело было освободить им пространство. Я его сделал.
— Красиво сказано, — Радулов наклонил голову. — Ваш отец тоже красиво писал. Порода. Жаль, что породе досталась страна, а делу достался я. Впрочем, сегодня это поправимо. Трон при живой программе, ваше величество, вопрос технический, вроде печати на документе.
Он сделал шаг к столу.
Серебряный с пола не мог ни крикнуть, ни поднять руки, и всё, что он успел, это прочитать по контуру, как Радулов на ходу подтягивает из своих остатков рабочую долю, скупо, в обрез, на одного немолодого человека за столом.
В дверях кабинета появилась Лена Ордынская.
Она прошла по коридору бесшумно, мимо Серебряного, в операционном костюме, с бурыми дорожками засохшей крови от носа к подбородку, и магистр заметил её только тогда, когда она перешагнула порог.
Лена обошла Радулова не приближаясь, и встала между ним и столом. Спиной к Государю, лицом к магистру Канцелярии, руки опущены вдоль тела, и Серебряный с сорока метров видел, что ладони у неё раскрыты и пальцы разведены, рабочая стойка биокинетика.
— Дитя моё, — сказал Радулов почти мягко, — вас здесь не должно быть.
— Меня много где не должно быть, — сказала Лена. — Я привыкла.
Удар Серебряный прочёл по контуру в самый момент сборки. Радулов бил экономно, без замаха, ровно отмеренной долей, таким ударом он на лестнице выключил магистра Канцелярии, и метил он в рассудок, короткое точное усилие, гасящее сознание.
Удар не прошёл.
Лена качнулась, переступила, удержала стойку, и Серебряный на полу усомнился в собственном чтении и проверил его заново. Ошибки не было.
Долю, способную погасить обученного менталиста, девочка в операционном костюме приняла и устояла, и объяснение было одно, то самое, которое магистр вычитал минутой раньше.
Радулов бил остатками.
Всё, чем можно было продавить эту защиту наверняка, уходило сейчас вниз, в город, в бой, который нельзя было отпустить ни на такт, и здесь, в кабинете, сильнейший разум Империи работал на донной капле резерва.
Потом Лена медленно подняла правую ладонь, до уровня груди, и на сантиметр свела разведённые пальцы.
Радулов остановился.
— Не делайте резких движений, Григорий Филиппович, — голос у неё был тихий, почти извиняющийся, таким голосом она всю ночь говорила «чисто». — Пожалуйста. Я держу вашу аорту. Восходящий отдел, четыре сантиметра выше клапана, стенка у вас не молодая. Одно моё усилие, и она расслоится. Я не хочу этого делать. Стойте, и я не сделаю то о чем мы потом оба пожалеем.
Тишина в кабинете стала другой, и Серебряный, много лет ходивший по этому этажу, отдал бы остаток контура за возможность увидеть сейчас лицо Государя. Сильнейшего менталиста Империи, человека, ломавшего магистров и водившего армию мёртвых теней, посреди государева кабинета держала за сердце операционная сестра с засохшей кровью на подбородке, и держала так, как держат склянку с эфиром, бережно, на вытянутой руке.
Серебряный восхитился, а следом ему стало страшно, и страх был основательнее восхищения. Он один во всём кабинете видел по контурам обоих, почему защита Лены держится. Она держалась только потому, что внизу шёл бой. Сила Радулова утекала в город, на кабинет ему оставались крохи, и против этих крох девочки хватало. Кончится бой, и её защиту продавят за секунды.
— Аорта, — сказал Радулов. Он не мог повернуть головы и говорил в пространство перед собой, и в голосе его Серебряный впервые за ночь услышал живой интерес. — Биокинетика по сосудистому руслу, на чужом взрослом теле, без визуального контроля. Этого нет в реестре Гильдии. Вас учил Разумовский?
— Меня учили больные, — сказала Лена.
— Жаль, — сказал Радулов. — Искренне жаль, дитя, что вы стоите не с той стороны стола.
И контур его изменился.
Серебряный услышал это всем, что у него осталось. Поток, всю ночь уходивший вниз, в город, дрогнул, истончился и оборвался. Радулов отпустил Рой. Бросил четыре тысячи своих тварей без поводыря, на растерзание Старейшин. Посреди боя, расчётливо и окончательно. Бросил проигранную партию ради соседней, где ставка выше. И вся его сила, освободившись, пошла обратно, вверх, наполняя пустой контур с большой скоростью.
Счёт пошёл на десятки секунд. Через минуту, самое большее через две, резерв встанет в полный уровень, и тогда никакая аорта не поможет, ментальный удар полной силы обгонит любое усилие биокинетика, и свести пальцы девочка не успеет.
Лена этого не слышала. Она стояла спиной к столу, с поднятой ладонью, уставшая до серого лица, и держала свой блок, не зная, что бой внизу брошен и вся сила противника идёт сюда, к ней.
Серебряный закричал. Изо всех сил, всем, что осталось, но этот крик не покинул его головы. Губы не шевельнулись, воздух не вышел из горла, тело от шеи и ниже выполняло чужой приказ, и магистр Канцелярии, лучший менталист имперской службы, лежал на ковровой дорожке в сорока метрах от гибнущего человека и не мог издать ни звука.
* * *
Семён шёл вдоль шестого ряда с измерителем в руке и записывал показания каждые десять минут, как приказал штаб.
Записывать было приятно. Стрелка, не сходившая с левого упора, стояла теперь в середине шкалы и на каждом замере прибавляла деление.
Доли легли, все, что дошли до манежа, разошлись по койкам без остатка, и зона на глазах меняла звук, писк мониторов, тринадцать суток дёргавший нервы вразнобой, выравнивался, аппараты один за другим переходили с тревожных тонов на дежурные.
По ближним рядам сидели. Женщина с сорванным голосом ела бульон, сама, держа кружку двумя руками, и руки у неё дрожали, а кружка держалась.
У детской секции Семён остановился. За стеклом бокса, на подушке, Иван лежал с открытыми глазами и смотрел на своего зайца, которого кто-то усадил рядом на одеяло. Потом рука мальчика выползла из-под одеяла, взяла зайца за ухо и утянула к себе, под подбородок. Аглая спала тут