Великий Кузнец - 1 - Анри Олл
Настали спокойные, размеренные дни. Дни, когда мир и покой дома казались не данностью, а драгоценным, выстраданным даром. Я снова вставал с рассветом, когда центральный кристалл только-только начинал разгораться, окрашивая восточный край неба в молочно-розовые тона. Запах печного дыма из нашей трубы смешивался с запахом влажной земли и прелых листьев. После завтрака, где за столом теперь сидела ещё и Аня (тихая, вежливая, но уже не чужая), я шёл к отцу в мастерскую под навесом.
Плотницкое дело — это не кузнечный грохот и жар пламени. Это тихая, сосредоточенная работа, где главные инструменты — зоркий глаз, твёрдая рука и понимание дерева. Степан учил меня не просто рубить и пилить, а чувствовать материал. Вот эта сосновая доска с лёгким изгибом, она пойдёт на обшивку саней, её кривизна станет преимуществом. А вот этот дубовый брус, тяжёлый, как камень, с плотными, почти невидимыми годовыми кольцами, из него нужно делать дверную притолоку, он прослужит сто лет. Стружка под рубанком снималась длинными, упругими завитками, пахнущими смолой и жизнью. Я еще не успел забыть, как держать топор, стамеску, долото. Руки, привыкшие к весу кузнечного молота и грузу тюков, теперь возвращались в старую сферу деятельности.
Аня тем временем растворялась в ритме домашних забот, который задавала мама. Если мой отец был молчаливым мастером, то Анастасия режиссёром и дирижёром всего, что происходило в доме и на подворье. И новая девочка в доме стала её старательной ученицей. Я видел, как они вдвоём, укутавшись в тёплые платки, возились в огороде, выкапывая последнюю картошку, морковь, свёклу. Как резали капусту для квашения, и острый, свежий запах заполнял сени. Как Аня, склонившись над пяльцами у окна, с неловкой сосредоточенностью выводила первые, корявые стежки, а мама, присев рядом, поправляла её пальцы, говоря что-то тихое и ободряющее.
Зорень жил своей неброской и мерной жизнью. Это было поселение, выросшее на двух китах: соли и лесе.
Соль здесь была под ногами, буквально. Почва в этих местах была пропитана ею. Многие колодцы, вырытые для воды, использовались для ее добычи. Углубившись, где-то по середине глубокого колодца часто делали боковые ответвления — короткие, тёмные штольни, где со стен выступали сероватые, мокрые корки (прожилки) соли. Её выламывали, вываривали, но качество было… так себе. Соль получалась с примесью глины, песка и земли, даже если сильно стараться с очисткой, то все равно получалась какая-то горьковатая смесь. Для своих нужд сгодится, но на продажу в тот же Аргонис — нет, разве что на перепродажу как сырье, для дальнейшей очистки. Настоящая, чистая, крупнокристаллическая соль, «царская», как её называли, добывалась в природных пещерах глубоко в лесу. Но туда без вооружённого отряда наемников соваться было себе дороже.
Зорень благодаря этому и другим полезностям, таившимся глубоко в недрах холмов, даже имел потенциал, чтобы стать богатым городком, однако всю соль преимущественно добывали в соседнем Глыбограде в тех же шахтах. Тот мир-осколок был ближе к столице и торговым путям, а наш дальше и не имел действующих крупных торговых маршрутов.
Потому тут главным же богатством и кормильцем был лес. Не просто деревья, а именно сосны и прочие хвойные породы, что покрывали холмы плотным, колючим ковром. Местные выжимали из них всё, что могли, с методичной, почти алхимической тщательностью.
Дерево шло на брус и доски, но это было лишь началом. Весной и летом собирали живицу — смолу, сочащуюся из надрезов на коре. Её переправляли в специальные мастерские в соседнем осколке, где делали канифоль для смычков музыкальных инструментов и скипидар для красок и мазей. Из хвои и молодых побегов гнали эфирные масла с резким, чистым ароматом: их ценили парфюмеры и лекари. Из почек варили отвары и делали экстракты от кашля и хворей. Даже дёготь, чёрный и вонючий, находил применение для пропитки дерева, тряпок на факелы и кожевенного дела. В голодные годы молодую, ещё мягкую кору и сосновые шишки (кедровые орешки) могли использовать в пищу, перемалывая в муку. Лес здесь был не просто скоплением деревьев, а живой, многослойной кладовой, и каждый житель Зорени знал, как открыть тот или иной её ящик.
Но кладовая эта охранялась и не стенами, а её собственными обитателями. Выйдя за околицу, уже через полчаса ходьбы ты попадал в царство, где правила не человеческая власть. Ближе к деревне, в радиусе действия центрального монолита и сети внешних стел, было относительно безопасно. Тут пасли скот, заготавливали валежник, собирали грибы у опушки. Караваны, зная это, часто устраивали свои первые или последние привалы прямо у порталов, под сенью древних камней.
Но чуть глубже… Там уже была территория риска. Самые отчаянные или нуждающиеся мужики сколачивались в артели по 5–6 человек, брали рогатины, топоры, пару луков и уходили на несколько дней: за особыми грибами, растущими только у корней старых елей, за редкими целебными травами, за мёдом диких пчёл. Ждать, пока через деревню пройдёт караван, оставит запрос в условной «гильдии» (в соседнем городке), а потом ещё и фиг дождёшься кого-то на задание… На это уходили недели, а сезон сбора короток. Да и выгода после оплаты наёмников таяла, как утренний иней.
Поэтому шли сами. И главными врагами в лесу были не призрачные демоны за внешними монолитами, а вполне себе земные твари.
Свирепые Вепри — самые опасные и известные монстры здешних лесов. Это лесные кабаны, но не те, что я помнил из прошлой жизни. Данные были размером с небольшого быка, а отдельные патриархи и того больше. Покрытые броней из застывшей грязи и смолы, с клыками, похожими на кривые кинжалы, увидев чужаков на своей территории они были слепы от ярости и абсолютно бесстрашны. Встреча с таким на тропе, а уж тем более если потревожить его лежбище, сулила верную смерть или увечья, если удастся завалить такого группой.
И, конечно, гоблины. Те самые, что напали на нас. Их стайки, как саранча, кочевали по глухим уголкам леса, и, хотя сила