Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

— Можно было отнести один, — сдавленно произнесла я. — Против воли отца спорить бы не стала.

Я медленно вдохнула и так же медленно выдохнула. Хватит страдать. Всё уже случилось. И лучшее, что я могу теперь сделать, — это сохранить дело Вересаевых.

На лице Архипа после моих слов появилось виноватое выражение. Я поспешила его успокоить:

— Но в общем-то ты правильно поступил. А фонарь я сама отвезу. Карл Генрихович будет рад.

Однако сначала надо было проверить.

— Задёрни штору и зажги оба фонаря, Архип.

Он без лишних слов достал спички. Через минуту оба фонаря горели, комната окрасилась в мягкий тёмно-красный цвет. Я осмотрела каждый фонарь со всех сторон, проверила, нет ли где скола или трещины. Всё было идеально.

— Хорошо. Упакуй, пожалуйста, один так, чтобы в дороге не побился.

Архип кивнул, отдёрнул штору и погасил оба фонаря.

Я направилась к выходу, но Архип снова меня удивил:

— А вот здесь. — Он указал на сложенные в углу вещи. — Палатка складная чёрная. Столик удобный. Павел Александрович говорил, что хочет попробовать на природе снимки делать. И тележка в хозяйстве для этого есть. Только не успел он. Как раз к лету готовился.

Я посмотрела на аккуратно свёрнутую палатку, на столик с потёртой столешницей.

Надеюсь, это оборудование мне не понадобится, разве что…

Нет, точно не понадобится. Будет у меня сухой желатин. Даже думать не смей о провале. Мысль — она материальна.

Я ещё ненадолго задержалась.

— А реактивы остались?

— Немного. Вот здесь. — Архип показал на нижнюю полку стеллажа.

Там стояли флаконы с наклеенными на них бумажками, и там же большая бутыль с прозрачной жидкостью.

— А это?

— Спирт, — ответил Архип.

Спирт? Полная бутыль спирта? И в доме целый год жил мужик? И не прикоснулся? Кто сказал, что русский народ — сплошь пьянчуги?

Хвалить Архипа вслух я не стала. Он считает это нормой, и правильно.

Я более внимательно осмотрела полки. Кассеты тут оказались в том же количестве, что и у Карла Генриховича — по две каждого размера. На той же полке стояли три коробки. Можно было не сомневаться, что там внутри стёкла. Я и не сомневалась. Заглянула только затем, чтобы определить, насколько я богата. Около десятка стёкол — в каждой: четвертные, половинные, целые. Стёкла были аккуратно проложены слоями упаковочной бумаги.

Ну что ж. Корректировать заказ, сделанный Карлу Генриховичу, я не буду. Чем больше, тем лучше. И это просто замечательно, что у меня под руками есть всё необходимое на первое время.

Я вышла из мастерской, чувствуя себя баснословно богатой.

Руки зудели: хотелось приступить немедленно. Если бы не договор и не обед с Корсаковым, я бы так и сделала. Но, хоть я и не все помещения осмотрела, стало понятно, что подходящих для организации студии не было. Мне бы оранжерею, как у Корсакова. Там бы на фоне живой растительности столько можно снимков сделать.

Я вздохнула.

Оранжереи у меня не было. А значит, помещение в доме Шубина уступать первого марта нельзя. Так что придётся поспешить и с поиском нового помещения, и с технологиями, чтобы в случае чего иметь конкурентное преимущество.

Марфа так и стояла в коридоре под дверью мастерской.

— Мы ещё успеваем к началу обеда, нянюшка? — спросила я.

— Успеваем, ещё и время переодеться остаётся, но только если прямо сейчас отправимся.

— Хорошо.

Я взяла из её рук корзинку и вернулась на кухню в сопровождении Архипа. Вытащила флаконы с реагентами и поставила на кухонный стол.

— Пусть здесь пока будут, в мастерскую не уноси. Завтра понадобятся.

Затем достала тарелку, велела Архипу её помыть и открыла коробку с пирожными. Выложила одно.

— Это тебе, Архип.

— Как можно, Катерина Павловна?

Вот ведь и этот заладил.

— Можно, раз я угощаю. Или брезгуешь?

— Да что вы такое говорите?

— Вот и ешь тогда, да батюшку поминай добрым словом.

— Это я завсегда поминаю, каждый божий день в утренней молитве.

Я закрыла коробку. Четвёртое пирожное я всё-таки должна довезти до Сони.

Пока Марфа помогала мне надеть шубу, Архип успел завернуть фонарь в старую мягкую шаль. Вроде и не ехать мне сегодня в «Светопись», но так хотелось пораньше обрадовать Карла Генриховича. Завтра тоже дорога в «Светопись» не лежит. Стоит сделать крюк.

Мы вышли на крыльцо. Я невольно подняла взгляд на балкон — так и не нашла времени подняться на второй этаж. Я усмехнулась. Балкон никуда не денется. А вот то, что я нашла сегодня в мастерской, — это куда важнее.

— Сильно дольше будет, если мы по Московской до Соборной доедем, а там на нашу свернём и в «Светопись» на пару секунд заглянем? Я только фонарь передам.

— Ненамного дольше, — ответила Марфа и махнула рукой, подзывая извозчика.

— А заодно, пока едем, скоординируем наши действия на завтрашнее утро.

— Чудно вы говорите порой, Катерина Павловна, — негромко сказала Марфа, когда сани тронулись. — Я не все слова понимаю, а посторонний человек и подавно удивится.

Так, что я опять ляпнула? «Скоординируем»? Надо следить за речью. Рядом с Марфой я совсем расслабилась, но общаться придётся не только с ней.

— Я постараюсь, — со вздохом ответила я и кратко набросала план на следующее утро.

Много времени это не заняло. Марфа лишних вопросов не задавала, а просто всё приняла к сведению.

Дальше мы ехали молча. Я разглядывала новую для меня улицу. Дома на Московской мало чем отличались от домов на Большой Сергиевой. Разница была только в том, что здесь не было великолепного вида на Волгу и потому роскошные особняки возвышались по обе стороны улицы, сад переходил в сад, на некоторых чугунных воротах встречались гербы — не на всех, всё-таки титулованные особы, видимо, предпочитали города покрупнее Светлоярска.

Внезапно после очередного особняка слева открылось большое пространство: площадь с чугунными фонарями по периметру и зданием выше всех соседних в глубине.

Высокие колонны, окружавшие вход, подъезд для карет под портиком, вылепленные на карнизе между первым и вторым этажами маски — всё говорило о том, что это и есть местный театр, о котором недавно так высокомерно отзывались спутницы Корсакова. У дороги стояли две тумбы с афишами.

— Постойте! — Я даже привстала в