Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

Я замолчал. Потому что перед глазами у меня стояли кадры из Хатыни: сожжённый сарай, полный людей, памятный мемориал, где узкие, голодные детские лица в белых платочках. Имена и даты, выбитые на чёрном мраморе. Я смотрел на них когда-то, ещё в той жизни, и не предполагал, что когда-нибудь сам буду стоять на пороге такого вот выбора.

— Иначе сожгут, — прозвучало тихо, еле слышно, но твёрдо. — Всех. Вместе с детьми. Дотла.

Панасенко побледнел, дёрнул рукой, чтоб перекреститься, но только поправил орден, опасливо глянув на особистов.

— Понятие имеем, товарищи, — глухо ответил он. — Мы тут ещё с Первой Мировой помним, что такое оккупация. И немцев помним, кайзеровских ещё. Тогда, правда, не жгли. Но времена, знать, хуже стали.

— Хуже, — подтвердил я. — Гораздо хуже. Хуже некуда прямо. Но я говорю про всё прямо. Если хотите отказаться — мы поймём.

— А нас тогда кто поймёт? — вдруг спросил председатель, поднимая на меня свои прищуренные глаза. — Кто ж тогда раненых наших, советских бойцов, подберёт? Фашисты? Ну уж нет, товарищ дохтур, мы согласные. Присылайте ваших, подводы я дам, людей дам, места подберём и фершала пришлю, пусть учится.

Мы выходили из правления, когда я услышал спешный дробный перестук копыт. Сперва подумал — дозорный от Козырева, хоть коней там и не видел. Да чего я вообще там видел, кроме работы? Но всадник, вылетевший из-за крайней хаты, оказался пацанёнком лет двенадцати, босым, в рваной рубахе и картузе не по размеру, который придерживал левой рукой. Он гнал лошадь, как на пожар или от волков, и в поводу за ним летела ещё одна, заводная, без седла.

— Дядьку Грицько! — заорал он издалека,. — Дядьку Грицько, Ксанка рожае! Бабка говорит — поперёк дитё пошло! Фершал руками разводит, говорит — резать надо, а он не можа! Помрут!

Зинченко и Козырев быстро переглянулись, а потом оба, как по команде, уставились на меня.

— Ксана — то внучка моя, — тихо выговорил председатель, бледнея и словно задыхаясь. — Одна она у меня от сына осталась, а сын на фронте. Дохтур, Христом-Богом молю — помоги!

Я не смотрел на него и не слушал, думая о своём: кесарево сечение в полевых условиях, без нормального наркоза, без ассистентов, без подготовки. Поперечное предлежание — это даже в хорошо оборудованной клинике сложно. А здесь, в деревенской хате, при свете из окошка — практически приговор. Но «практически» — это не «стопроцентно». А у меня есть руки, есть память. Значит, есть и шанс.

— Оксана! — крикнул я, оборачиваясь к военфельдшерице, которая ждала у околицы вместе с Мироном и Гаврилой. — Бегом!

Она подбежала, на ходу поправляя ремни.

— Чего там?

— Роды, поперечное предлежание, кесарить придётся. Инструменты с собой?

— А то, — она похлопала по трофейному ранцу. — Хоть режь, хоть шей, хоть гипсуй! Ампулы с эфиром есть.

— По коням! — крикнул я, и знакомая команда сорвала от плетня Краско. — Оксана, держись крепче.

Подсадил её чуть, чтобы взлетевший соколом на спину заводного Мирон принял сперва руку, а потом и всю товарища военфельдшера, сквозь зубы шептавшую про угол и ноги. Геройская Оксана Павловна боялась лошадей. Но сейчас, когда я чуть приподнял, а Краско, сидевший впереди, помог устроиться, прижал локтями, сжал поводья и коротко бросил: «Держись, Окся!», она только зажмурилась и крепче прижала к груди ранец.

— Гони, старшина! — скомандовал я, взлетая на лошадь за пареньком в картузе, как делал это сотни раз в той, ещё деревенской, юности у деда.

Хата Панасенко стояла на видном месте, у колодца. Во дворе уже толпились бабы, какие-то старухи и малышня — будто вся деревня сбежалась к чужой беде. При нашем появлении толпа расступилась, и я, спрыгнув с коня, сразу нырнул в дверной проём, уволакивая за собой совершенно обалдевшую Оксану.

На высокой кровати, среди подушек и скомканных простыней, металась молодая женщина, точнее — девчонка лет двадцати. Лицо её, бледное до восковой желтизны, было залито потом, светлые волосы разметались по подушке, тёмными нитями-паучьими лапками приставая к мокрым лбу и щекам. Рядом суетилась старуха-повитуха с мокрым полотенцем, а в углу мялся, видимо, сельский фельдшер — пожилой, с трясущимися руками и выражением полной беспомощности на лице.

— Воды горячей! — рявкнул я так, что старуха выронила полотенце. — Холстины чистой! Оксана, готовь эфир. Будем резать.

— Кого резать-то, батюшки⁈ — запричитала повитуха. — Живого человека⁈ Да как же так можно-то, ироды⁈

— Цыц, мать! — это уже Краско, вставший на пороге и одним своим видом заставивший бабку прикусить язык. — Дохтуру виднее. А ты помогай, раз пришла. Сказано ж было — воды принесть!

Я мыл руки, поливая спиртом из фляги. Оксана уже капала эфир на марлю, прижатую к лицу роженицы. Та дышала часто, судорожно, рывками, но постепенно начала затихать, погружаясь в наркоз. Глаза закатились, дыхание выровнялось. Пора.

— Скальпель.

Разрез по средней линии, под пупком. Как учили: кожа, подкожная клетчатка, апоневроз, брюшина. Кровь пошла сразу, но не обильно — я успевал промокать её салфетками, которые подавала Оксана. Фельдшер, что-то пошептав, перекрестился и полез помогать. Толку от него было немного, но хоть не мельтешил, не причитал, и руки были заняты у человека.

Матку вскрыл осторожным продольным разрезом, стараясь не задеть плаценту. Плодный пузырь — рассечь. В ране показалось плечо ребёнка. Да, точно, поперечное. Запустил руку внутрь, нашаривая ножки. Повитуха за моей спиной тонко ахнула и, кажется, упала, но я не оборачивался. Не до неё было.

— Давай, малыш, давай, — бормотал я, бережно, но настойчиво извлекая плод. — Выходи, не бойся. Тут и мама тебя ждёт, и дедушка.

И он вышел. Крошечный, сморщенный, багрово-синий, в материнской крови, плёнках и каком-то налёте — в кино такого не покажут, там новорождённые все чистые, умытые. И месяцев пяти от роду. Я пережал пуповину, пересёк её одним движением, перевернул младенца вниз головой и чуть шлёпнул по ягодицам. Как в том старом анекдоте: «Правильно, сильнее ему всыпь, чтоб не лез, откуда сам выбраться не может!». Только