Большой игрок 4 - Эрли Моури

* * *

— Вас тут спрашивали, ваша милость. Полчаса не прошло, — известил консьерж, когда Ольховская прошла мимо поста у начала лестницы.

— Кто спрашивал? — Анна нахмурилась, полагая, что ее ищет полиция по делу пропавшего Тихомирова. По-хорошему следовало заехать в театр, узнать, не появился ли Стас. Однако, из-за чертова Аппельсина, столь простая, даже обязательная мысль не пришла ей в голову.

Всю дорогу от дома Рублева к Зеленопрудному баронесса не удосужилась вспомнить о Станиславе, хотя то, что стряслось с ним, было никак не менее важно, чем случившееся с Рублевым. И что, собственно, стряслось с Аппельсином, который снова мотал ее нервы?

Неожиданно появилась девица, беременная от него. Вот это подарочек! Анна помнила лицо Рублева. О, да, пан Аппельсин такого никак не ожидал! Несчастный: побледнел, покраснел, потом едва ли не позеленел. А девушка юная, наивная, пылкая и явно искренняя. Жалко ее. Ольховская подумала, что в чем-то сама была такой в ее годы. Жалко!

И всю дорогу, всю бешеную скачку, по прихоти баронессы устроенную Ильичом, Анну раздирали противоречивые чувства: возмущение, злость — чертова злость! — и жалость к этой девчонке, ясно же, совсем не знающей коварства мужчин и этой непростой, теперь уже взрослой жизни. Лишь после того, как повозка Сбруева, содрогаясь и громыхая, вылетела из туннеля в вечерние сумерки, а в лицо ударил свежий ветерок, Анна подумала, что она все-таки погорячилась. Не стоило с такой поспешностью уезжать от развернувшегося у дома Рублева спектакля. Ведь интересно же, что на все это скажет Аппельсин. И может, все не совсем так, как заявила неожиданная гостья. Ведь помимо мужского коварства случается еще женское.

— Парнишка, — прерывая мысли баронессы, ответил консьерж. — Лет двадцать или чуть больше. Он не назвался, но мялся здесь у подъезда, вас поджидал. Видно, очень спешил, все на дорогу поглядывал. А потом… Ах, да, у него левое ухо будто надорвано или порез такой на мочке и выше, — спохватился он.

— Тулик?.. — удивилась Анна. Уж с такой редкой приметой мог быть только один из знакомых ей людей: Леня Тульский. Пожалуй, один из немногих в окружении Малевича, о котором художница не отозвалась бы скверно. Она знала, что он влюблен в нее. Влюблен крепко и без всякой надежды. Правда, когда это было. Давно, в тот год, когда она перебралась в Москву или чуть позже.

— Потом он попросил бумагу и карандаш. Написал вам что-то. Попросил, чтобы я передал вам. Еще умолял меня не читать это. Я и не читал, раз такое личное и слишком важное, — подрагивающей рукой консьерж протянул ей свернутый несколько раз листок бумаги.

— Хорошо. Благодарю, — баронесса взяла записку и положила ее в сумочку, решив, что прочтет за ужином: лестничные марши в их подъезде были плохо освещены, а читать при консьерже не хотелось. Хотя любопытный старик наверняка уже сунул нос в эту записку.

Поднявшись на пятый этаж и войдя в свою квартиру, Анна на какое-то время забыла про записку — ее мысли снова занял Аппельсин, снова баронессу наполнило возмущение. Вспомнила о странном послании, лишь когда достала с хранильника вчерашний расстегай с рыбой и собралась его разогреть.

Прикурила у окна и развернула помятый листок. «Ваша Миласть Ана! Прашу не будьте сейчас дома! Уежайте! Скорее! Вас они хатят наверно убить! Вас точно и какогота Рублика! Сегодня! Я боюсь за вас! Буду малиться! Я вас помню и люблю!» — очень коряво, печатными буками было нацарапано на желтоватой бумаге.

— Меня убить… Ну, спасибо, милый Тулик… — Ольховская выпустила длинную струйку дыма и улыбнулась.

Сбив пепел с сигареты, она открыла сумочку, оставленную на столе, и извлекла «Макс». Черная сталь, тяжелая и опасная, приятно легла в ее руку.

— Убить меня… Это очень хорошо, — сказала баронесса вслух, подумав, что сейчас это ей как раз нужно. Нужна, разумеется, не ее смерть, а маленькое смертельно опасное приключение. Кто кого еще убьет — вопрос очень спорный. Тем более она предупреждена. Мысленно Ольховская еще раз поблагодарила своего воздыхателя, подумала, что следует перезарядить револьвер и немного пообщаться с Сехмет. Обязательно дать ей куриную лапку, чтобы стали острее ее огненные клыки. В этот самый момент улыбка слетела с лица художницы, а палец самовольно взвел курок «Макса». Только сейчас Анна поняла, что опасность угрожает не только ей, но и некому Рублику. Ведь ясно же, что этот Рублик, упомянутый в записке, не кто иной, как пан Аппельсин!

— Пьеролич… — прошептала она и громче выдохнула, едва не нажав на спуск. — Курва мачь!

Она тут же затушила сигарету. Забежала в спальню, чтобы взять патроны к револьверу и «Яну Лею». И надо было бы переодеться во что-то более удобное, но каждая минута могла оказаться равной кое-чьей жизни. Кое-как нацепив портупею, забежав на кухню и взяв холодный пирожок, Ольховская поспешила из квартиры. Сейчас было не до Сехмет. Очень похоже, баронессе все-таки придется провести ночь с Рублевым — уж так распорядились боги.

— А Ириэль будет? — спросил Тихомиров Аксинью.

Хотя режиссер сам жаждал оказаться у вечернего костра ведьм, в этот раз ему стало как-то не по себе. Может быть, виной тому — странное варево, что кипело в котелке. Прошлый раз обошлось как-то без варки зелий, мышиных хвостиков и лапок сверчков. Ведьмы лишь танцевали вокруг костра, пели что-то на неизвестном ему языке. Потом Аксинья увлекала его в кусты и отдалась там, за ней прибежала и практически изнасиловала измученного, но счастливого Станислава Георгиевича.

— Зачем тебе Владычица Тени? Разве тебе плохо с нами? — Акси приблизила к нему свое красивое лицо, и Стасу снова показалось, что ее зрачки стали вертикальными, как у кошки. — Стас, мне жарко от огня… Жарко!

— Ей жарко! — вторила Анэта, сжав плечо Тихомирова и слегка вонзая в его руку острые ноготки. — Раздень ее! А потом меня.

— Да, моя прелесть, но разве уже настало время? Котелок еще не закипел, — заметил Станислав Георгиевич.

— Это будет прелюдия! — рассмеялась Даша, схватившись за другую руку режиссера. — Раздевай эту дрянь — Аксинью! Ты ее должен наказать!

От слов подруги Аксинья залилась смехом.

— А зелье созреет только после полуночи, — с неожиданной серьезностью сказала Нэнси. — У нас еще много времени! Жаль, режиссер только один!

Взяв с высокого пня миску, она подошла к костру и