Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов
Вот оно! Нужно перекрыть Вернеру живку, как воду в борозде. Изумрудный катализатор забирает всю жизненную эссенцию из земли, и, если я перекрою это русло, то сколько бы Юлиан ни сыпал имперского удобрения на поля, тянуть ей станет просто неоткуда.
Вернер просто истощит живку на своём наделе, а у дуба будет время восстановиться от нанесённого вреда. Одиннадцать суток, которые мне дала система на решение этой проблемы, растянутся в месяцы.
Я встал в полный рост, вытер мокрую ладонь о штаны, и радость моя тут же осеклась о простую мысль. А что станет с людьми?
Вернер ведь не в сундук свой урожай складывал. Его обозы шли в центральный округ, туда, где земля перестала давать урожай и где народ пух с голоду. Если я перекрою поток живки для Вернера, его поля перестанут приносить прибыль. Обозы встанут. И где-то за сотни вёрст отсюда кому-то не достанется еды.
Я прошёлся вдоль борозды туда и обратно. Выходило погано с обеих сторон. Оставлю всё как есть, и через одиннадцать суток узел умрёт, а следом умрут и поля Вернера, и мои, и вся округа разом. Тогда обозы встанут уже навсегда, и голод расползётся из одного округа по всем землям империи. Перекрою, и я своими руками отниму хлеб у голодных сейчас, чтобы он был у них потом.
Меньшее зло. Терпеть не могу этих слов, но других у меня не находилось.
Была тут, впрочем, и ещё одна ниточка, за которую цеплялся мой расчёт. Разорится Вернер, и земля его не останется без владельца. Свято место пусто не бывает, на выкупленные наделы сядет новый хозяин. И с новым, глядишь, выйдет разговор, который не вышел со старым.
Предложу ему взаимовыгодное сотрудничество, буду поставлять удобрение из болотного торфа, назову приемлемую цену, и человек, не отравленный старой злобой на меня, сочтёт выгоду быстрее, чем Юлиан. Худой мир с новым соседом всяко лучше доброй ссоры со старым.
Всё это, правда, оставалось гаданием на кофейной гуще, покуда я не разрешил главный вопрос. Как?
Как перекрывают живку? Руку в её русло не сунешь, заслонку из досок не собьёшь. Я умел разговаривать с дубом, худо-бедно, по слову в час, но одно дело спрашивать, и совсем другое дело просить. А уж тем более требовать.
Я отряхнул колени и пошёл к дубу.
Вечерело. Дуб стоял всё такой же поникший, с обвисшей листвой. Я приложил ладонь к коре, закрыл глаза и принялся выводить пальцем знаки, старательно, как первоклассник на грифельной доске.
«Закрыть закат»
Кора под пальцами никак не отреагировала. Ни сияния, ни ответной вязи. Я подождал, посчитал про себя до ста и попытался написать другую команду.
«Не давать закату»
Тишина. Только листья шуршали у меня над головой.
Я попробовал в третий раз, в четвёртый. Просил, приказывал, злился. Составлял слова так и эдак, путался в вязи, начинал заново. Дуб молчал. То ли я коверкал знаки, то ли просил невозможного, то ли этим языком, как говорила мать Руфь, вправду только спрашивают, а на просьбы он глух.
Под конец я вывел простое, короткое слово, какое сумел написать чисто, ни разу не сбившись.
«Как?»
И на этот раз кора отозвалась. Сквозь веки пробилось слабое жёлтое свечение, я открыл глаза, и по стволу поплыла вязь, медленная, корявая, всё тем же терпеливым детским почерком.
Я вглядывался в неё до рези в глазах и не понимал ни знака. Символы были незнакомые, из тех дальних страниц, до которых мы с матерью Руфь так и не добрались. Вязь подержалась на коре, потускнела и исчезла.
Я стоял перед деревом, как двоечник перед доской. Ответ мне дали. Прочитать его я не смог.
Домой я вернулся уже ночью, зажёг лучину и снял с полки книгу. Ту самую, по которой мать Руфь учила меня складывать доимперские знаки в слова. Я устроился у стола, придвинул свет поближе и принялся листать.
Страницы шли знакомые, я мог спокойно их прочитать и уловить примерный смысл написанного: травы с подписями, столбцы знаков, от которых у меня в своё время пухла голова. То ли молитвы, то ли песни, мать Руфь и сама затруднялась их назвать. Я листал дальше, вглубь, туда, куда мы на уроках ещё не успели добраться, и читать это было труднее, так как слова были гораздо сложнее и вязь мельче.
И на одном развороте я замер.
Во всю страницу раскинулось дерево, и я сразу понял, что гляжу на чертёж, как у Иржи на его схемах. От ствола в стороны разбегались линии, и каждая тянулась к своему кружку, а кружки те были разбросаны по странице, словно деревни на карте. Одни нарисованы жирно, с нажимом. Другие заштрихованы частой сеткой. Третьи обведены двойной чертой, и подле каждого теснились столбики мелких знаков.
Я повёл пальцем от ствола по линиям, ведущим вниз. Вот крупная точка недалеко от дерева, обведённая двойной чертой. Если дерево было узлом, а я нутром чуял, что узлом, то эта точка ложилась ровно туда, где стоял мой участок. Вот россыпь точек помельче, сбитая в кучу, как дворы в деревне, и штриховка на них густая. Преславица, чем не она? А вот линия уходила к самому краю страницы, в угол, где пергамент потемнел от старости, и там кружок был перечёркнут крестом.
Перечёркнут. Кто-то когда-то взял и перечеркнул целое русло.
Я откинулся на лавке и протёр глаза. Выходило, что не я первый до этого додумался. Старики, что писали эту книгу, умели не только спрашивать у деревьев. Они рисовали русла живки и, судя по этому кресту, умели их закрывать. Была где-то в этих их способностях обращаться с жизненной эссенцией своя заслонка или некий «стоп-кран», за который можно взяться и повернуть.
Только где он и как за него браться, я толком разобрать не мог. Столбики знаков около кружков дразнили меня знакомыми буквами в незнакомых словах. Что-то я разбирал через пятое на десятое. Ещё слово, похожее на «перекрёсток» или «развилку». Остальное расплывалось в темноте моего невежества, как дно в мутной воде.
Я сидел над книгой, водил пальцем по линиям и чувствовал себя человеком, которому дали в руки ключ, не сказав, где дверь. Ответ лежал передо мной на пергаменте. Между мной и им стояли только знаки, которых я не знал.
Пока что не знал.
Я загнул уголок страницы, закрыл книгу и придавил ладонью крышку переплёта. Мать Руфь разберёт, что тут написано, я в это верил. А одиннадцать