Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Теперь искорка погасла.
Он здесь надолго. Может быть, навсегда.
— Андрей Петрович?
Вадим с трудом оторвал взгляд от окна.
— Ничего, Пётр Никанорович, — сказал он. — Просто... просто это всё очень... — он поискал слово, — очень неожиданно.
Кравцов долго смотрел на него. Потом медленно сложил письмо Лаврецкого, сунул в конверт и положил на стол.
— Неожиданно, — повторил он. — Да. Неожиданно.
И вдруг, без всякого перехода, грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница, а с полки свалилась какая-то книга.
— Нет! — прогремел он. — Не могу я больше ждать! Хватит! Год, два, три — пока соберём, пока выпросим, пока уговорим... А там, на Тунгуске, всё зарастает, гниёт, исчезает! Очевидцы помирают, следы стираются! Нет, сударь, ждать нельзя. Экспедицию надо снаряжать немедля. Будущим летом, не позже! Слышите? Летом 1910 года мы будем на Тунгуске, — хоть пешком, хоть ползком, хоть на собственной шкуре туда доберусь!
Он вскочил, заметался по кабинету, задевая шкафы, и Вадим, глядя на него, вдруг почувствовал, как погасшая искорка внутри снова — слабо, едва-едва — затеплилась.
Складка блуждает. Сегодня здесь, завтра — в версте отсюда. Но блуждает-то она там, на Тунгуске, вокруг того места, где упало небо. И если оказаться там, рядом, — может быть, может быть...
Шанс один на миллион. Но всё-таки шанс.
— Я с вами, Пётр Никанорович, — сказал он. — Хоть пешком, хоть ползком.
Ледоход начался через три дня, ночью, с грохотом, похожим на артиллерийскую канонаду.
Вадим проснулся от этого грохота, вскочил, бросился к окну — и на мгновение ему почудилось, что он снова на берегу в Ванаваре, под яром, и над головой несётся ударная волна. Потом понял. Внизу, под окнами, Енисей ломал лёд.
К утру на набережной собрался весь город. Стояли на берегу — купцы и мастеровые, гимназисты и бабы, чиновники и мальчишки, — и смотрели, как река ворочает гигантские льдины, громоздит их одна на другую, выталкивает на берег, крошит о быки моста. Льдины трещали, скрежетали, вставали на дыбы, как живые. Вода поднималась на глазах. На одной льдине, проплывавшей мимо, сидела собака — мокрая, жалкая, — и выла. Мальчишки кричали ей, бросали палки. Собака уплыла вниз по течению, и никто так и не узнал, что с ней стало.
Анна стояла рядом с Вадимом, держась за его локоть, — на людях, при всех, впервые.
А к полудню на реке случилась беда.
Ниже пристаней, там, где берег был пологим и к воде вели мостки для полоскания белья, мальчишки затеяли забаву — прыгать с берега на льдины, проплывавшие у самого края, и обратно. Кто дальше прыгнет, кто дольше устоит. Взрослые кричали на них, бабы грозили кулаками, но мальчишкам, как водится, всё было нипочём.
Вадим с Анной как раз шли вдоль берега, когда услышали крик — пронзительный, захлёбывающийся, детский.
Один из мальчишек — щуплый, белобрысый, лет девяти, в отцовском картузе, сползавшем на глаза, — прыгнул на льдину, а она, подхваченная течением, вдруг отошла от берега. Сначала на аршин, потом на сажень, потом дальше. Мальчишка заметался по льдине, закричал, протягивая руки. Льдина медленно поворачивалась, уплывая к середине реки, туда, где ледяные глыбы с рёвом громоздились друг на друга и крошились о быки моста.
На берегу поднялся вой. Бабы голосили, мужики бегали вдоль воды, кто-то кричал "Багор! Тащите багор!", кто-то бросился за лодкой, но лодки лежали далеко, на пристани, а льдина уплывала с каждой секундой.
Вадим не думал. Просто не успел подумать.
У мостков лежала мокрая верёвка — длинная, пеньковая, которой бабы привязывали корзины с бельём. Он схватил её, на бегу обмотал один конец вокруг пояса, другой сунул в руки ближайшему мужику — здоровенному ломовому извозчику в тулупе:
— Держи! Крепко держи, слышишь?! И не отпускай, что бы ни было!
Потом сам прыгнул на ближайшую льдину.
Та качнулась под ногами, ушла в воду по край, плеснула ледяной водой в сапоги. Вадим удержался, перепрыгнул на следующую — побольше, потолще, — потом ещё на одну. Льдины ходили под ним, как живые, скрежетали, сталкивались. Вода между ними — чёрная, густая, страшная — бурлила, закручивалась водоворотами.
В голове мелькнуло: полгода назад он вот так же прыгал по курумнику на склоне Стойковича, удирая от пожара.
До мальчишки оставалось сажени три. Тот стоял на коленях у самого краю своей льдины, белый от ужаса, и даже кричать уже не мог.
— Прыгай! — заорал Вадим, протягивая руки. — Прыгай ко мне! Ну!
Мальчишка прыгнул.
Не допрыгнул... — до края не хватило самой малости. Ноги ушли в воду, но Вадим успел ухватить его за ворот армячка и рванул на себя так, что оба повалились на лёд. Льдина под ними качнулась, накренилась, захлебнулась водой.
— Тяни! — заорал Вадим, не оборачиваясь, вцепившись одной рукой в мальчишку, другой в верёвку. — Тяни-и-и!
На берегу потянули. Извозчик, а за ним ещё человек десять, вцепившись в верёвку, тянули, кряхтя и ругаясь, и льдина, развернувшись,