Провинциальный остеопат. Том 3 - Артем Сластин

В районе восьми часов я уже был у небольшого нейрохирургического центра. Располагался он неподалёку от Чистых прудов, и признаться, я ожидал увидеть перед собой огромный комплекс. Однако вместо этого он оказался намного скромнее. Несколько кабинетов, маленькая стойка администратора, процедурная, и судя по словам девушки, в подвальном помещении располагались три аппарата МРТ.

Илья встретил меня возле ординаторской.

— Заходи, — сказал он спокойным голосом.

Он закрыл за мной дверь, кивнул на стул и развернул ноутбук экраном ко мне.

— Садись и смотри.

На мониторе были открыты снимки позвоночника.

— Это Журавлёва, — сразу сказал он.

— Контрольное МРТ? — спросил я так, будто не видел явных изменений.

— Да, вчера сделали, а вот это старое.

Илья вывел два исследования рядом и ткнул пальцем в область двенадцатого грудного позвонка.

— Полгода назад гемангиома занимала больше половины тела позвонка. Примерно пятьдесят пять процентов. Трабекулярная структура местами разрушена, кортикальный слой истончён. Я ей тогда сказал, что наблюдаем, и если начнёт расти или появятся признаки нестабильности — будем обсуждать ветребропластику.

Он переключился на второй снимок.

— А теперь смотри сюда.

Я смотрел, хоть это и было необязательно. Однако одно дело увидеть голубую модель, и совсем другое — настоящие снимки на экране настоящего нейрохирурга. Там, где раньше занимала пространство рыхлая сосудистая структура, теперь оставался небольшой участок. Трабекулярный рисунок выглядел намного плотнее, а границы позвонка нормализовались.

Илья несколько раз перелистнул срезы.

— Остаточная зона процентов восемь-девять. Может, чуть больше, если придираться, но клинические сейчас вообще ни о чём.

Он откинулся на стуле и посмотрел на меня.

— Три недели, Лёх.

Я промолчал.

— Я видел, как опухоли уменьшаются после химии, — продолжил Мельников. — Видел восстановление после операций, в общем, видел вещи, которые вообще не должны были происходить, но это…

Он ткнул пальцем в монитор и посмотрел на меня ястребиным взглядом.

— Это не просто регрессия. Здесь кость перестроилась за три недели… Без цементирования, без эмболизации и препаратов. Сосудистые полости почти исчезли, а трабекулы восстановились. Объясни мне, пожалуйста, как ты это сделал?

Вот и приехали…

Легенда про «улучшили кровоток» тут точно не прокатит. Передо мной сидел не благодарный пациент, которому можно рассказывать про восстановительные ресурсы организма, а полноценный нейрохирург, который прекрасно понимал, как быстро вообще способна перестраиваться костная ткань. Ему лапшу на уши не навесить… А жаль.

Я вздохнул.

— Работал с грудным отделом, фасциями, разгружал сегмент. Использовал мягкие техники и старался улучить местную механику и питание тканей. Никаких препаратов не вводил, ничем её не колол. Ты вообще видел, что у меня там в офисе есть?

— И всё? — насторожено спросил Илья.

— И всё, — уверенно ответил я.

Илья молча смотрел на меня.

— А тогда почему так вышло?

Я развёл руками и откинулся на стуле.

— Да хрен его знает, Илюх. Ты меня спрашиваешь, будто у меня есть какое-то тайное оружие. Думаешь, я сам не удивлён? Я рассчитывал максимум на улучшение состояния и снижение нагрузки, а чтобы гемангиома практически исчезла за несколько недель — это уже какая-то магия. Так что я бы на твоём месте радовался и звонил бы в медицинский журнал.

— И что я им расскажу? — фыркнул Мельников и сел на край стола. — Я весь день сижу, пялюсь в снимки и ни черта не могу понять! Ты пойми, я за годы работы видел такое, от чего обычный человек крестится. Мужику с огромной опухолью в голове дали два месяца, а в итоге он живёт уже третий год, и жена у него беременна. Парня после перелома основания черепа готовили к тому, что ему до конца дней колодой лежать, а он через год сам своими ногами пришёл на контроль. Сейчас вроде на втором курсе учится.

Он устало усмехнулся.

— Мы обычно такое называем: индивидуальными особенностями организма, недооценённым резервом или ошибкой прогноза. Очень удобные слова, когда пациент тебя спрашивает, а ты ни хрена не понимаешь, почему именно так.

— И к чему ты ведёшь? — уже насторожено спросил я.

— К тому, что после стольких лет в медицине я готов поверить хоть в чёрта, если пациент в итоге жив и здоров, но это не отменяет того факта, что у меня не находится ни единого слова описать происходящее. Журавлёва через несколько месяцев должна была лечь ко мне на стол, а сейчас говорит, что собирается записаться на йогу… Причём снимки подтверждают, что ходить она туда будет ещё долго.

Мельников устало плюхнулся в кресло своего кабинета и потёр переносицу.

— Фантасмагория, ей богу.

— И что ты будешь писать в карте? — спросил я, поворачиваясь к нему.

— Что вижу, то и напишу… Какой у меня ещё выбор? Выраженная положительная динамика. Спонтанная регрессия сосудистого образования на фоне консервативной терапии. Рекомендовано динамическое наблюдение.

— И всё?

— И буду всем богам молиться, чтобы Журавлёва ходила только на йогу, а не к другим врачам. Иначе, когда кто-нибудь посмотрит на её снимки, сразу начнут задавать мне вопросы, ответов на которые у меня нет, — он закрыл снимки, резко встал и повернулся ко мне. — Ладно, фиг с ним. Поехали домой уже, — затем резко остановился. — Хотя, знаешь, лучше сначала заскочим в бар. Я угощаю.