Барон особого назначения. Том 4 - Евгений Щурский
— Райден! — крикнул я. — Хоть бы поел сначала, ловелас!
— Кар! — донеслось сверху с явным пренебрежением. Дескать, не мешай работать.
Я покачал головой и вернулся на террасу — Геля уже стояла у перил, сжимая в руках кружку с кофе. Прищурившись от яркого солнца, она вдохнула полной грудью и застыла неподвижно, будто пытаясь зарядиться солнечной энергией.
— Хорошо у тебя тут, — сказала она тихо, не открывая глаз. — Тихо. Спокойно. У нас в столице за такое утро полцарства бы отдали, да только некому. Все слишком заняты тем, чтобы друг друга съесть.
— Так приезжай, — пожал я плечами и сел рядом. — Кто ж тебе запрещает.
Она приоткрыла один глаз и посмотрела на меня — долго, оценивающе, будто прикидывала, не сболтнул ли я лишнего.
— А ведь поймаю на слове, Ян Борисович, — наконец сказала она и снова зажмурилась. — Потом не отвертишься.
— И не собирался, — честно ответил я.
Геля ничего не ответила, только сделала полшага вбок, и едва заметно коснулась моей руки.
За разговором и кофе время пролетело незаметно. Гости нагрянули часа через два, и сразу всем табором.
Первым из машины Инги — она всё-таки нашла повод выгулять люксовый броневик — вывалился Паша Зорин, нагруженный какими-то свёртками, как ишак.
— Господин барон! — заорал он от ворот. — Принимай оброк! Тут вино, тут ещё вино, а тут — сюрприз, но тоже, кажется, вино!
Следом высыпали мои однокурсники: насупленный с дороги Бочаров, вечно растрёпанный Ложкин и Лиза, которая первым делом цепким взглядом просканировала двор, особняк и меня — в таком вот порядке важности.
— А неплохо устроился, Ян Борисович, — протянула она, уперев руки в бока. — Я-то думала, ты прибедняешься, а у тебя тут целое поместье.
— Скромное родовое гнездо, — развёл я руками. — Проходите, не стесняйтесь. Мясо уже замариновано, вино — вон, Паша уже инвентаризацию проводит. Чувствуйте себя как дома!
Пока все тонким слоем растекались по двору, осматривая окрестности, Антон отвёл меня в сторонку.
— Слушай… — он замялся, ковыряя носком ботинка землю. — Ты тогда серьёзно говорил? Ну, что приехать можно?
— На недельку — серьёзно, — я кивнул, подавляя в себе желание выкинуть какую-нибудь саркастичную пакость. — А хочешь — и на всё лето оставайся. Дел тут невпроворот, руки лишними не будут.
— Понял… — едва слышно пробубнил под нос парень и отвернулся, делая вид, что засмотрелся на горы. Я тактично не заметил, как он провёл рукой по глазам.
* * *
К вечеру двор гудел.
Василий вернулся из посёлка довольный, как кот, объевшийся сметаны, — новую кухню открыли, малявки на седьмом небе, у них с родителями новый дом в посёлке, в общем, рад был наш повар.
Над мангалом поднимался ароматный дым, Паша травил байки, Лиза устроила Бочарову допрос с пристрастием на тему его личной жизни, а Райден, зараза такая, спикировал прямо на стол и уволок целый шампур — надо полагать, ухаживать за своей вороной «на все деньги».
Чуть позже, когда страсти улеглись, а костёр прогорел до уютных углей, меня отыскал Ложкин. Он плюхнулся рядом на бревно, протянул бокал, и какое-то время молчал, глядя в огонь.
— Знаешь, — наконец сказал он, и хмель будто разом слетел с него, — я ведь когда тебя в академии впервые увидел, подумал: вот же выскочка. Барон из захолустья, носится со своей бездной, мнит о себе невесть что. А ты… — он покрутил бокал в пальцах. — Ты просто взял и собрал вокруг себя всех нас… да и вообще…
— Ты бы, родной, на вино так не налегал, — я мягко рассмеялся, осторожно забирая бокал у однокурсника.
— Пьян, — легко согласился он. — Но прав же! — Антон хохотнул и снова стал собой. — Ладно, лирику в сторону. Наливай, барон, за твоих прекрасных друзей!
Мы чокнулись, и звон бокалов потонул в общем гомоне. Где-то рядом Лиза уже выпытывала у Бочарова, правда ли он строил глазки той девице на аэровокзале, и тот отчаянно отпирался под всеобщий гогот.
Где-то к ночи подтянулся и Сашка — благоухающий всеми наливайками Каменска разом, но, как ни странно, держащийся на удивление ровно. Наставник окинул двор хозяйским взглядом, безошибочно нашёл самую полную бутылку и самого надёжного собутыльника в лице Зорина, после чего вечер для него был решён.
Мы перекинулись с ним парой слов уже в темноте, у затухающей жаровни.
— Хорошие у тебя люди, Янчик, — сказал он непривычно серьёзно, глядя на огонёк. — Держись за них. Сила — она приходит и уходит. Ранги, бездна, Оазисы… А вот такие вечера — это и есть то, ради чего всё.
— Снова стал цинским философом? — усмехнулся я.
— А я всегда им был! Вот как хряпну хорошенько, мудрость так и хлещет, — он подмигнул и хлопнул меня по спине так, что я едва устоял. — Иди уже. Племяшка тебя уже глазами ест.
* * *
Мы с Гелей отправились на балкон, укрывшись от глаз сторонних наблюдателей, и умостились на диванчике, глядя на то, как над горами высыпают звёзды. Внизу ещё догорало веселье: периодически доносился дружный смех и обрывки нестройных песен под гитару. Но здесь, наверху, было тихо.
Мы с ней по очереди допивали бутылку — прямо из горла, не совсем по-аристократически.
— Хороший день, — прошептала она.
— Лучший за долгое время, — согласился я.
Она ещё что-то пробормотала, всё тише и невнятнее, а потом её дыхание выровнялось, отяжелело — и я понял, что моя женщина попросту уснула, доверчиво уткнувшись мне куда-то под ключицу. Я осторожно перехватил её, чтобы не разбудить, и поднял взгляд к небу.
Звёзды над Каменском горели холодно и ясно. И в этой ясности, на самой границе слуха — нет, даже не слуха, а чего-то более глубокого, — я вдруг ощутил зов. Приглушённый, едва различимый, будто кто-то очень далёкий и очень настойчивый пытался докричаться до меня среди звёзд. Я уже знал этот холодок: так начинались все большие неприятности.
Я прислушался к нему ровно одно мгновение. А потом — отпустил. Не сегодня.
Что бы там ни было — иной