Рассвет русского царства. Книга 13 - Тимофей Грехов

— Хорошая работа, — сказал Ждан.

Иван с матерью прогостили у меня три дня.

Хотя отпускать Великого князя в Кремль можно было уже наутро. Не верхом, понятно дело. Сотряс у него был, но проехаться в телеге, спокойным шагом, он мог безо всякого вреда.

Однако великокняжеская семья никуда не торопилась.

Мария Борисовна нашла с десяток причин, почему сыну лучше отлежаться у меня. И лекарь под боком, если что случится… и всё в таком духе. Я покивал и не стал спорить. Во-первых, лекарь и вправду под боком. Во-вторых, истинную причину я знал и без объяснений.

Шуйский с Олельковичем, наоборот, прогостили только ночь. Утром Алексей усадил Ксению в возок, ещё раз взял с меня слово насчёт родов и укатил к себе. Литвин же, поблагодарив за хлеб и кров, отбыл в посольский приказ ждать ответа, ради которого проделал путь в тысячу с лишним вёрст.

Ответ, к слову, был уже готов. Но об этом позже.

Первую ночь мне было неуютно. Под одной крышей спали две женщины, с которыми я делил постель, и обе прекрасно знали друг о друге. Я лежал, пялился в потолок и прикидывал, как теперь ходить по собственному дому. К Олене заглянуть… Мария решит, что назло ей. Не заглянуть, Олена решит, что я её бросил, едва в доме появилась княгиня. И так плохо, и эдак нехорошо.

Думал об этом долго, а потом плюнул.

С какой стати я вообще должен греть себе этим голову? Обе знали, на что подписывались. Обеим я отказывал сколько мог, и отказывал честно, глаза в глаза. Не помогло ни там, ни там. Значит, пусть сами между собой разбираются, а мне с утра на стройку.

С этой мыслью я и уснул. И, что характерно, спал как младенец.

Наутро выяснилось, что разбираться они начали без меня. За завтраком Мария Борисовна как бы между делом велела Дуне отнести Олене мёду и печёных яблок со своего стола. Я едва кашей не подавился. А вечером девки доложили, что княгиня заходила к больной сама, просидела при ней с четверть часа, и о чём-то там говорили. После чего обе после этого стали задумчивые и, вроде как, довольные.

Расспрашивать я не рискнул ни ту, ни другую. Есть на свете вещи, в которые мужику лучше не лезть.

Дети, на все эти взрослые сложности плевать хотели. Анфиса за завтраком забралась к Марии Борисовне на колени, как к родной, и потребовала сказку. Аня стучала ложкой по столу, а Юра, смеясь, повторял за ней.

С Ивой вопрос решился просто. Я отправил её погостить к Шуйским. Официально, составить компанию Ксении. Та ходила на четвёртом месяце, а подруга с крепкими руками и весёлым языком беременной бабе никогда не помешает. Неофициально… даже не знаю, как сказать. В наказание что ли? Вот только за что наказывать? За чувства в пятнадцать лет? Так в эти года здесь уже женились. В общем, отправил я её подальше от Ильдара, которого, приставили ухаживать за князем. Подать, принести, помочь дойти до нужника, почитать вслух, посидеть рядом.

О поцелуе, который увидел Иван, я не заговорил ни с сестрой, ни с татарином. Но, судя по тому, как оба молча выслушали распоряжения и как старательно не смотрели мне в глаза, они прекрасно поняли, за что им прилетело. И наказание приняли без единого звука.

К сожалению, когда я приставлял Иву к Ивану, я не подумал, чем это всё может обернуться. Однако, я надеялся, что детство пройдёт и этот момент забудется.

* * *

На второй день, оставив дом на Богдана, я поехал в своё строящееся подворье. В Александрийск.

Название громкое, согласен. Только Македонский тут ни при чём. Когда Алёна была жива, она хотела назвать сына Александром. Сидела вечерами у печи, держала ладонь на животе и говорила: «Будет Сашка. Александр Дмитриевич Строганов». Я отшучивался, мол, рано делишь, вдруг девка родится. Она фыркала и отвечала, что материнское сердце не обманешь.

Не обманулось.

Когда пришло время дать имя новому месту, я перебрал десятка два названий. Второй Строгановкой называть не хотел. А вот Александрийск лёг на сердце сразу. И я уже ощущал это место как что-то родное.

Как дом.

Григорию в письме я название объяснять не стал. Отец поймёт и так. Он один из немногих, кто знает, как Алёна хотела назвать сына.

А остальным знать незачем. Пусть думают, что боярин тщеславен и метит в Македонские. Тщеславие — грех понятный, на Руси его любят и охотно прощают.

Выехали мы засветло, вдесятером, прихватив с собой Доброслава. День пути до Александрийска понадобилось бы для обоза, но налегке можно было добираться за три с небольшим часа, если при этом погонять коня.

Стоило нам подъехать, как послышались перестуки топоров. Пять домов стояли готовые, под тёсовыми крышами, с затянутыми слюдой окошками… про стекло я не забывал, и обязательно им займусь, прекрасно понимая, какие это принесёт мне деньги.

По близости, рядом с пятью срубами поднимались столько же домов. Между домами уже прокладывались мощённые улицы. У колодца бабы полоскали бельё, у крайнего сруба артельные подводили венцы. Стройка жила своей жизнью.

Первым делом я наведался к Фёдору.

— Дмитрий Григорьевич! — обрадовался он. — А мы тебя к концу недели ждали.

— Планы поменялись, — я спешился и пожал ему руку. — Собирайся-ка ты, друг мой, обратно в Москву. Великий князь головой приложился. Само по себе ничего страшного, но присмотр нужен. Неделю, может, дней десять. Будешь при нём.

Фёдор кивнул, ни о чём лишнем не спрашивая.

— Инна! — крикнул он в дом. — Собирай короб! Едем в Москву!

Из сеней выглянула Инна, всплеснула руками, увидев меня.

— Дмитрий! Рада тебя видеть! Что случилось? — я быстро объяснил ей, и она, позвав холопку, наказала ей собирать Свету. Я же напомнил ей, про Шуйскую, и она пообещала обязательно заехать.

В этот момент из дома, выскочила Света, уцепилась за материнский подол, но увидев меня, подняв руки, побежала ко мне.

— Дя! — воскликнула она.

— Привет, невеста, — поднял я её на руки. Дочка у них росла в мать, темноволосая, с таким же наглым взглядом.

— Вот ни к кому на руки кроме нас не лезет, а тебя увидит сразу же просится, — сказала Инна.

— Я просто неотразимый, —