Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Но стоило им остаться вдвоём — и Монашка исчезала без следа.
Она таяла, как весенний снег на солнце. Становилась мягкой, тёплой, смешливой, ранимой. Могла часами лежать, положив голову ему на грудь, и слушать, как бьётся его сердце. Могла расплакаться из-за пустяка — из-за мёртвого воробья на подоконнике, из-за грустной песни, которую кто-то пел за окном, — а через минуту смеяться до слёз над его неуклюжими попытками заштопать собственный носок. Звала его Андрюшей. Гладила по волосам, когда он засыпал. Варила ему кашу по утрам на хозяйской плите и ворчала, что он совсем себя не бережёт.
Вадим смотрел на неё — и не узнавал ту женщину, что когда-то в слободке смерила его ледяным, недоверчивым взглядом.
Однажды, в феврале 1910 года, лёжа в темноте и глядя на тусклое пятно уличного фонаря на потолке, Анна вдруг заговорила — тихо, будто сама с собой.
— Знаешь, почему я до сих пор не вышла замуж? — Мне ведь уже тридцать два, Андрюша. В моём возрасте у женщин по пять детей. Мать писала из Минусинска — каждое письмо одно и то же: засиделась в девках, люди смеются, пора бы уж.
Вадим молчал, ожидая.
— Конечно ко мне разные сватались, не без этого...— продолжала она. — Много раз. Купеческий сын например в Минусинске. Чиновник в Томске, когда я на курсах училась. Доктор в больнице, вдовец, с тремя детьми. А мне всё было — не те. Одни — мужланы неотёсанные, у которых в голове одни деньги да водка, а жена нужна, чтоб щи варить да детей рожать. Другие — так, баловство одно: поухаживают, погуляют, а как до дела дойдёт — в кусты. Ради забавы, не ради жизни. — Она помолчала. — Вот я и решила давно: если не встречу того, кто сердцу мил, — ни за кого не пойду. Лучше одной век вековать, чем с кем попало.
Она приподнялась на локте и посмотрела на него в темноте. Он не видел её лица, но чувствовал взгляд.
— А тебя вот встретила...— сказала она совсем тихо.
И замолчала.
Вадим понял. Намёк был более чем прозрачным. Она отдала ему себя — всю, без остатка, без оглядки, рискуя честью, репутацией, всем. Здесь, в этом времени, такое значило очень много. Женщина, отдавшаяся мужчине без венчания, становилась в глазах общества падшей. И единственное, что мог сделать порядочный мужчина, — сделать её честной женщиной, то есть жениться. Чтобы потом жить, как муж и жена, открыто, не прячась, не боясь чужих взглядов и шепотков за спиной.
Он лежал и смотрел в потолок, и мысли метались, как испуганные птицы.
Жениться. Здесь. В 1910 году. На женщине, которая родилась в 1877-м и, скорее всего, умрёт задолго до того, как родится он сам. Под чужим именем, по чужому паспорту. Связать себя навсегда с этим временем, с этим миром, с этой жизнью — когда где-то в самой глубине души всё ещё тлела крошечная искорка надежды вернуться.
Он повернул голову и посмотрел на неё — на смутный силуэт в темноте, на растрёпанные волосы, рассыпавшиеся по подушке. Вспомнил, как она хохотала на катке, подавая ему руку. Как прижалась к его плечу на Масленице и тут же отпрянула, пряча пылающее лицо. Как тает в его руках каждый раз, когда закрывается дверь.
Сказать ей, что всё это несерьёзно? Что интим между ними это так, — для здоровья, для удовольствия, чтобы скрасить одиночество? Как сказали бы в его времени, без обязательств? Язык не повернётся. Никогда.
И дело было даже не в чести, не в долге, не в приличиях. Дело было в том, что он — Вадим понял это вдруг, с пронзительной ясностью, лёжа в темноте рядом с ней, — похоже снова влюбился. Как когда-то давно, в двадцать лет, в Марину. Нет — сильнее. Глубже. По-настоящему. И ему нравилось это новое, давно забытое чувство — тёплое, щемящее, пугающее и прекрасное одновременно.
— Аня, — сказал он тихо, нащупав в темноте её руку. — Послушай меня.
Она замерла.
— Этим летом будет экспедиция. На Тунгуску. Кравцов почти нашёл деньги, — ты знаешь, он о ней давно мечтает. И я пойду с ним. Я должен пойти, Аня. Не спрашивай почему. Просто должен. Это месяцев пять, шесть. До осени. — Он сжал её пальцы. — Но когда я вернусь, — слышишь? — когда я вернусь, то приду к тебе и попрошу твоей руки. Как положено. С цветами, с кольцом, со всем, что полагается. И если ты согласишься — обвенчаемся в Благовещенской церкви. Обещаю.
В темноте долго стояла тишина. Потом она, всхлипнув, уткнулась ему в плечо, и он почувствовал на коже её слёзы — горячие, мокрые.
— Дурак, — прошептала она сквозь слёзы. — Какой же ты дурак, Андрюша. Конечно, соглашусь.
Но в голосе её, сквозь радость, Вадим уловил что-то ещё. Тревогу. Страх.
Тогда он не придал этому значения.
Деньги нашлись в марте — неожиданно, сразу, будто прорвало плотину.
Сначала пришло письмо из Томска. Обручев писал, что, узнав о трудностях Кравцова, переговорил с несколькими томскими благотворителями — золотопромышленниками, купцами, профессорами, — и те согласились пожертвовать на экспедицию в общей сложности тысячу двести рублей. Сам Владимир Афанасьевич вносил от себя триста. И добавлял, что намерен лично приехать в Красноярск в конце марта, выкроив несколько дней между лекциями, чтобы ознакомиться с планом экспедиции и, если позволят обстоятельства, дать свои рекомендации.
Потом — как это всегда бывает — за первыми потянулись другие. Узнав, что в деле участвует сам Обручев, профессор, учёный с мировым именем, красноярские