Право Крови - Димитриос Пур

— Гляди, Чернышев, чего тут нет.

Я поглядел. Внизу, где полагалось стоять руке того, за кем числится дело, было чисто.

— Твоей руки.

— Моей руки, — он подвинул лист на палец ко мне и руки убрал. — Ордер выписан по кузнецкому делу, а кузнецкое дело за мной, и меня даже не позвали в ту комнату. Пока оно мое, исполнять эту бумагу некому, и ты сегодня ночуешь дома, а не в подвале.

— А когда не твое?

— Тогда ее исполнят, и не я, — Гронский поглядел на серьгу у меня в кулаке, но спрашивать не стал. — Дело у меня заберут вместе с бумагой, одной рукой и разом, и рука эта уже написала на тебя донос прежде, чем ты вышел на брод…

Я смотрел на ордер и не брал его в руки, и он это заметил и усмехнулся углом рта, невесело.

— Правильно, не трогай. А слушай, чего ты, я вижу, до сих пор не понял. Донесение свое ты написал сам, на дороге, при понятом, и оно уже в деле. Пришло оно вперед меня, вместе с чужой книжкой, где твоя утренняя работа расписана по строчке, и там же вписано, как ты в упор снял прием у надзорного при исполнении.

— Подписка велит писать немедля.

— Велит. И будет велеть впредь, всякий раз, как ты положишь руку на горло, — Гронский взял ордер со стола, сложил его и убирать не стал, а держал на весу. — Ты понимаешь, что ты теперь сам себе пишешь дело? Своей рукой, своим почерком, с числом и часом. Пока оно у меня, я эти листы кладу вниз и держу под низом. Отберут его у меня — а его отберут, Чернышев, и ты сам слышал, из какой это будет комнаты, — так вот, отберут, и следующая твоя строка, любая, хоть про свечку, будет лежать сверху. И тогда за тобой приедут с этой самой бумагой, и держать ее будет чужая рука, а не моя, и ждать этого тебе не годы…

— Не годы, а до первого моего донесения, — я подвинул лампу к его локтю, чтобы свет лег на стол, а не нам в лица. — Значит, писать я вам его буду нынче же.

Гронский ордер в карман не убрал и на стол не вернул, а держал сложенным и постукивал ребром по доске ровно и негромко. За стеной, в предбаннике, Аглая гремела вьюшкой и уходить не собиралась. Баня была нам и жильем, и конторой, и топили ее не для пара, а чтобы было где посадить человека.

— Одно уточню раньше прочего, — он положил ордер плашмя и накрыл его ладонью. — Откуда у безродного казенный наряд на осмотр? Такой бумаги тебе не дадут ни по заявке, ни по знакомству, и подарить ее тебе некому…

Наряд я вынул из-за пазухи и положил рядом с ордером, числом кверху, чтобы Аглая за стеной все слышала.

— Взял у человека на броду, при надзорном и при понятом. Лежал он в снегу связанный, а за пазуху полез сам и не за железом, и подал бумагу щепотью, как подают в конторе.

Вьюшка за стеной замолчала, а Гронский бумагу в руки не взял, только развернул ее к лампе и поставил палец на число. Что он вычитывал там столько времени, если строку под шапкой прочитывают в один взгляд? Лицо у него не менялось вовсе, и по лицу я не понял ничего, а понял по пальцу: он его так и не снял.

— Число стоит днем раньше, чем со двора ушло письмо, — я выговаривал это ему, а проверял на себе: про себя оно у меня не сходилось с самой дороги. — То самое письмо, что я диктовал Лидии при Аглае и с Аглаиной руки. Выходит, наряд выписали не по нему?

— Выходит, — ответил он не сразу.

— Тогда и на реку они шли не смотреть…

— На реку они шли на тебя, — Гронский снял палец с числа и вытер его о рукав, как вытирают пыль. — Ловушку твою ждали, Чернышев, и ждали не наспех.

Аглая внесла домовую книгу под мышкой, поставила на угол стола и не открыла, а карандаш положила сверху, поперек: чтоб видно было.

— Ночь, вторник пошел, — объявила она в сторону, не нам. — Кто у нас сидел и с какого часа, я запишу сама, чтобы после не было спора. Час-то который ставить, хозяин?

— Ставь по своим ходикам, они у нас одни на весь двор.

Гронский на книгу глянул коротко и трогать ее не стал. Из кармана пальто он вынул плоскую жестянку из-под леденцов, встряхнул ее у уха и вытряхнул на стол бирки с моего же «Талого Лога». Легли они рядом, звякнув о доску, а жестянку он закрыл и убрал.

— В прошлый раз ты про них помянул, а я накрыл их ладонью и завел речь о другом. Спрашивай.

— Кто вам их принес? — спросил я, уже понимая, что услышу имя.

— Их мне положили на стол из соседней комнаты, до всякого дела, без протокола и без описи, пока я ходил вниз, — ногтем он сдвинул обе бирки в линию, номер к номеру. — Положил письмоводитель Устин Дудин.

Имя это мне не сказало ничего, а запомнил я его сразу: выговорил он его не так, как выговаривают имя чужого. А кем ему приходится этот Дудин — сослуживцем, приятелем, родней? Допытываться я не стал: про такое спрашивают один раз.

— И чтобы ты рук не путал, — Гронский подобрал с доски крошку и щелчком сбил ее на пол, — донос на твоего Захара подал стряпчий Крыж. Рука покупная, морозовская, и с покупной рукой я знаю, что делать: ей можно перебить цену, ее можно посадить, ей можно показать хозяина. Дудин мне свой, казенный, сидит через стену двадцать лет, и за это ему не платили ни рубля. Оттого он и хуже.

— Хуже покупного? Чем же?

— Хуже всех, кого ты видел, — протянул он без нажима, как тянут о погоде. — Купленный делает ровно то, за что взял, и ни на волос больше, а этот делает, что считает нужным, и считает он давно, и не в мою пользу…

— И вы к нему пойдете сами?

— Пойду. Сам, без бумаги