Одиночка. Том 9 - Дмитрий Лим

— Зачем тебе это? — я смотрел на него. — Зачем тебе жертвовать собой?

— Я не жертвую собой, — ответил Ворон. — Я возвращаюсь туда, откуда пришёл. В пустоту. Я был рождён из пустоты, и в пустоту уйду. Это завершение.

Игнатий-Система, этот десятилетний мальчишка с моими глазами, вдруг засмеялся. Смех был короткий, резкий, не детский.

— Вы не сможете, — произнёс он. — Две Искры, даже полные, не хватит. Запрёте меня, но я выйду. Через тысячу лет. Через миллион. Я подожду. У меня вечность.

— У меня тоже, — ответил Ворон. — И я буду стоять снаружи.

Снова это слово. Сторож. Страж. Тот, кто стоит на пороге.

Я смотрел на Ворона. На этого мальчишку, которого привёз с колокольни, чтобы спасти. И понимал, что он спасает не себя. И не меня. Он спасает всех остальных. Тех, кого я люблю. Тех, кого обещал стереть Игнатий. И платой за это спасение была не его жизнь. Платой была моя. Вечная. Запертая. На пороге.

Я согласился. Выход нашёлся, другой. Можно сдаться Игнатию, позволить ему стереть всех, остаться одному, уйти через сто лет. Арифметически тот же результат, только с лишними жертвами. Но я выбрал предложение Ворона. Единственный способ спасти всех, кого я любил. А любовь, оказалось, сильнее арифметики. Я это понял только сейчас, стоя в интернатовской игровой, перед десятилетним мальчишкой с моими глазами и шестнадцатилетним мальчишкой, который собирался меня похоронить заживо ради моего же спасения.

— Делай, — сказал я. — Пока я не передумал.

Ворон подошёл ко мне. Встал вплотную. Положил ладонь мне на грудь. Холодную, детскую ладонь, от которой шло ровное свечение. Он закрыл глаза.

Из его пальцев потёк свет. Не синий. Не белый. Того самого невозможного цвета, который я видел один раз в жизни, на Гвинере, в ту секунду, когда открылся Высший Портал и небо раскололось надвое. Цвет, у которого нет названия. Тот, что видит каждый, кто стоял на пороге между «было» и «стало».

Игнатий-Система понял, что происходит. Мальчишка вскочил. Закричал. Голос, который вырвался из его рта, уже не был человеческим. Это был голос тысячи алгоритмов, кричащих в унисон. Голос, в котором слились все команды, все протоколы, все приказы на зачистку, что Система отдавала за всё время своего существования. Мальчишка закричал и начал распадаться. Его тело, детское, маленькое, растворилось в потоке света, который излучал Ворон. Веснушки исчезли первыми. Потом волосы. Потом кожа. Под кожей не было ни костей, ни мышц. Была только схема. Сетка. Карта алгоритмов, которые таяли, как иней на солнце.

Васильева бросилась ко мне. Я слышал её крик, моё имя, которое она выкрикивала. Воронцовы ворвались в комнату, Ириша с арбалетом, Серый с молотом, Женя позади. Их отбросило волной, какая катится от разрыва реальности. Швырнуло к стенам, как тряпичных кукол.

Я не двигался. Не мог. Свет Ворона держал меня на месте, как гвоздь, вбитый в пол.

Искра в моей груди, спящая, мёртвая, которую я считал отданной, вдруг вспыхнула. Ярко. Ослепительно. В последний раз. Вспыхнула и метнулась вверх, к ладони Ворона, как мотылёк к фонарю. Ворон забрал её. Ладонь его на моей груди дрогнула, и сквозь пальцы хлынул тот невозможный свет, и Ворон стал чем-то большим, чем человек. Он стал тем, кем должен был стать с самого начала. Зеркальной Аномалией. Той, что собирает.

Реальность вокруг меня начала исчезать.

Сначала детали. Запах сырого подвала, который я даже не осознавал, ушёл первым. Потом звук дождя снаружи. Потом шум машин на трассе, которого здесь, в Стругах Красных, и быть-то не должно, но он присутствовал, фоновый, далёкий, и вот его не стало. Мир терял звук, как радиоприёмник, у которого садятся батарейки.

Потом люди. Васильева стояла в трёх метрах от меня. Она поднялась на колени, смотрела на меня. И её силуэт начал мерцать. Как изображение на старом телевизоре, у которого барахлит развёртка. Контур её поплыл, расплылся, как акварель под дождём. Ириша, Серый, Женя, расплылись тоже. Превратились в цветные пятна. Жёлтое, серое, коричневое. И исчезли. Воронцовы исчезли. Васильева исчезла. Последним, что я увидел на её лице, была не боль. Не страх. Узнавание. Она поняла. В самую последнюю секунду она поняла, что я делаю, и приняла это. И ушла. Тихо. Как свечу задули.

Я видел, как стирался Великий Новгород. Не отсюда, не из Струг. Глазами Ворона, или тем, что осталось от моего восприятия, я видел всё сразу. Окраины города первыми. Дома, дороги, гаражи, заборы. Потом центр. Улицы, по которым я ходил полгода. Потом Кремль. Стены, башни, колокольню. Потом Волхов. Река исчезла, как стёртая карандашная линия. Потом леса. Поля. Дороги. Мир сжимался вокруг меня, как кольцо, как петля, как обруч, который затягивают всё туже.

Ворон был последним, кто ещё был виден. Юноша стоял в центре уходящего света, и лицо его было спокойным. Абсолютно спокойным. Так спокойны бывают только те, кто знает, что делает, и не сомневается.

Он говорил. Без слов. Прямо в моё сознание. Тем голосом, которым говорил Тишина, когда-то, в другой жизни. Голосом, который звучал изнутри.

«Ты победил, Эймон. Система заперта. Игнатий стёрт. Чистильщиков больше не будет. Таймлайн спасён. Все, кого ты знал, продолжат жить. Просто без тебя. Ты для них никогда не существовал.»

— А я? — спросил я. Голос мой был странным. Без тела, без горла, без воздуха. Просто мысль, оформленная в звук. — Где я?

«Нигде. И везде. Ты Аномалия, которая закрыла дверь с внутренней стороны. Ты страж. Ты будешь стоять на пороге и следить, чтобы Система не нашла выход.»

— Навсегда?

«Пока есть парадоксы. Пока есть Искры. Пока кто-то в каком-то таймлайне не повторит твою ошибку.»

Мир схлопывался. Последнее, что я видел, было лицо Ворона. Улыбающееся. Грустно. По-человечески. Улыбка, которой я никогда у него не видел. Мальчишка, который всю дорогу молчал, который видел сны о пустоте и читал их точнее пророка, который собирался меня похоронить заживо, улыбнулся мне в последний раз, как друг, который прощается навсегда. И ушёл.

Потом была темнота.

* * *

В этой темноте я стоял.

Не стоял. Существовал. Без тела. Без головы. Без голоса в голове, который смолк ещё на колокольне. Без рук, которыми можно было сжать рукоять кинжала. Без груди, в которой могла