Абиссинец 1889. Том 5 - Сергей Насоновский

Овсянников даже бровью не повел. Только потянулся к стоявшему на краю стола колокольчику и звякнул.

— Парамон Сидорович, — сказал он вошедшему писарю, — сходи в гостевой дом. Под кроватью инженера поднимается половица. Там должны лежать бумаги. Все сюда неси.

— Сделаю. — Парамон исчез за дверью.

— А в тайгу зачем ходили? — продолжил Овсянников.

— Хотел кедровых орехов набрать да поздней калины. Не с пустыми же руками к Марии Никоновне идти.

Семен кашлянул в кулак, пряча улыбку.

— А напились где? — спросил атаман.

Брежнев отвел глаза.

— Это уже отдельная история.

— Даже не сомневаюсь.

— В лесу встретил двух заготовителей. Они у костра сидели, чай кипятили. Разговорились. Потом один достал ханшину, выменянную у китайцев. Я лишь пригубить собирался.

— И дальше?

— Дальше выяснилось, что пригубляли мы до темноты. Заготовители ушли к своей зимовке, а я решил вернуться в станицу. Орехи где-то потерял, зато калина уцелела. По дороге подумал, что предложение Марии Никоновне откладывать больше нельзя.

— И пошли жениться?

— Именно так.

— Без сватов и в пьяном виде, — перечислил Овсянников. — Основательно вы к делу подошли, Михаил Юрьевич.

— Зато искренне, — насупился инженер.

Минут через десять вернулся Парамон. В руках он держал толстую папку с бумагами.

— Нашли, господин атаман. Все и правда под половицей было.

Овсянников развязал тесемки и просмотрел содержимое: маршрутные журналы, несколько листов с промерами, черновые карты. Убедившись, что бумаги целы, Глеб Маркелович закрыл конверт и отложил его на край стола.

— Михаил Юрьевич, впредь сообщайте караульным, где вас искать. Даже если собрались жениться, напиться или в тайгу за ягодами либо грибами пойти. Поняли?

— Понял.

— И голову Марии Никоновне попусту не морочьте. Она вдова, мужская рука в хозяйстве ей не помешала бы. Но она казачка. Пообещаете жениться, а потом отмахнетесь. У нас так не принято.

Брежнев выпрямился и даже попытался пригладить волосы.

— Да я чего? Баба она справная. Я же всерьез ей жениться предлагаю, а она все ни в какую.

— Тогда напор поубавьте и поступайте по нашим правилам. Сватов засылайте, со старшими поговорите. Глядишь, и сладится.

Брежнев оживился:

— Думаете, согласится?

— Я не сваха, то уж сами выясняйте.

— Добре, Глеб Маркелович.

— И не «добре». Чтобы больше из-за ваших сердечных дел я три десятка казаков по тайге не гонял. Ступайте. Я вам не начальник, отчет перед Урсати держать станете сами, но впредь думать извольте.

Брежнев взял со стола папку и направился к двери. Уже на пороге обернулся:

— А насчет Урсати...

— Ступайте, Михаил Юрьевич, пока я не передумал.

Инженер удалился, сопя себе что-то под нос.

Овсянников посмотрел на нас с Семеном.

— Кто станет спрашивать, скажите, что Брежнев нашелся живым и невредимым. Подробности можете не рассказывать.

— Глеб Маркелович, — Рыжий широко улыбнулся, — так, думаю, к вечеру и без нас вся станица знать будет.

Атаман устало потер переносицу.

— К вечеру…? Полагаю, наши кумушки уже по дворам понесли эту историю.

Как выяснилось, он почти угадал. На следующий день Михаил Юрьевич собственноручно поставил на дверь гостевого дома тяжелый врезной замок. А историю с женихом на печи вспоминали еще долго. Особливо старался Егорка: таскал подаренный компас на ремешке поверх полушубка и уверял погодков, будто вырастет и станет инженером. Еще он доказывал, что синяя стрелка показывает в сторону Хабаровки, а красная — на Владивосток.

Через седмицу стало по-зимнему холодно. Морозы крепчали, на Уссури появились широкие белые забереги. Тихие протоки лед уже сковал, хотя по фарватеру пароходы и катера еще проходили.

Я колол дрова, собираясь затопить баню, когда во двор вошел крестный. Глянув на него, сразу понял: принес новости. Я всадил топор в колоду и подошел.

— Письмо держи от Ильки. А это, — он поднял второй конверт, — распоряжение окружного начальства о большом войсковом смотре в Хабаровке.

Первым делом я развернул письмо Ильки. Лист был исписан крупным, неровным почерком. Местами буквы сбивались, видать, писать ему было непросто. Внизу стояла короткая подпись: «Илларион Морозов».

— Давай вслух, — попросил крестный. — Мне тоже интересно, как там наш гольд выздоравливает.

— «Здорово был, анда Андрей. И Семену доброго здравия. Пишу из Козловского лазарета. Доктор Алексей Юрьевич говорит, что теперь можно не опасаться за мою жизнь. Поврежденное легкое расправилось и работает, хоть пока не так хорошо, как здоровое. Дренаж вынули третьего дня. Дышать стало легче, только глубоко вдохнуть пока не выходит и от кашля больно».

Степан Анисимович облегченно выдохнул и перекрестился.

— Слава Богу.

А я продолжил:

— «Вставать мне покуда не разрешают. Сказали лежать еще не меньше седмицы, а там понемногу начнут поднимать. Если не будет жара и воспаления, через две или три недели отпустят долечиваться в гасян. Андрей, спасибо за то, что сделал там, на берегу. Алексей Юрьевич говорит, что без той бамбуковой трубки я бы до Козловской не доехал. И Семену тоже спасибо передай: не бросили, вынесли меня. Анда своих не оставляет, я это знаю, но все равно никогда не забуду. Когда в гасян вернусь, дедушка проведет благодарственный обряд. Духи дали мне вторую жизнь, а значит, использовать ее следует с умом.

Передавайте поклон Степану Анисимовичу, Пелагее Александровне, Олегу и Саше.

Твой анда Илларион Морозов».

Я опустил письмо.

Крестный некоторое время молчал, потом провел ладонью по усам.

— Видал, Андрей? Говорил же, что крепкий он. Нашего Ильку простой пулей не возьмешь. — Крестный протянул руку. — Дай-ка письмо.

Степан Анисимович сам пробежал глазами по строкам и вернул мне лист.

— Хорошо. Как в следующий раз пойдет оказия в Козловскую, напиши ему ответ.

— Конечно, напишу, — сказал я, складывая письмо. — А что там со вторым?

— Его лучше с атаманом прочитать. Вестовой передал оба письма, кое-что объяснил на словах. А второе, не только тебя касается.

Мы быстро добрались до правления. В кабинете первым делом рассказали Овсянникову о письме Морозова. Он сам попросил взглянуть на него, после чего крестный