Бумага и печать - Александр Фрост

Они просто работали: закончили четыре дела и завели шесть.

И в эти же три недели Морозов сделал то, до чего полгода не доходили руки.

Он завёл адресный стол.

Верней, привёл в порядок то, что называлось адресным столом и что состояло из двух ящиков с бумажками, ведёнными с пятнадцатого года кое-как.

Он посадил на это двоих на две недели, и к Рождеству в городе появился список: кто где живёт, по домовым книгам, по спискам квартирных хозяев и по данным продовольственных пунктов, куда с осени записывались все ради карточек.

Список вышел неполный — тысяч на сорок из семидесяти.

И именно по нему в январе нашли Тарасова.

Новый начальник пришёл двадцать четвёртого декабря.

Его звали Матвей Ильич Гурьев, было ему тридцать три года, и до семнадцатого года он был слесарем на мельнице Кулакова.

Между сменой власти и вызовом прошло пять дней, и Морозов провёл эти пять дней, разбирая, чего ждать.

Он раскладывал на бумаге, как раскладывал всякое дело.

Что ему может быть поставлено в вину.

Служба в полиции при старом порядке — четыре года. Это первое и главное.

Служба в милиции при Временном правительстве — девять месяцев, по назначению эсера Клементьева. Это второе.

Дворянское или чиновничье происхождение — по формуляру он значился из обер-офицерских детей.

И картотека, которую при желании всякий назовёт охранкой.

Что говорит за него.

Сто сорок законченных дел за девять месяцев. Восемьдесят девять из них — кражи и грабежи у людей небогатых.

Рабочий Тихомиров с мельницы Кулакова, стоявший за него в мае.

И четвёртый пункт первого распоряжения, писанный в мае и лежащий в деле: никаких списков о лицах, не совершивших преступления.

Морозов посмотрел на оба столбца и записал внизу:

«Выйдетъ по тому, каковъ будетъ человѣкъ, а не по тому, что въ столбцахъ».

Гурьев вызвал его на пятый день.

— Вы Морозов? — сказал он. — Который сыском заведует?

— Я.

— Из бывших полицейских?

— Из бывших чиновников для поручений, — сказал Морозов. — Служил в Петербурге и в Москве.

Гурьев смотрел на него секунд десять.

— Мне про вас говорил Тихомиров, — сказал он наконец. — С мельницы Кулакова. Он в комитете за вас стоял в мае.

— Помню.

— Он сказал: этот находит.

— Стараюсь.

Гурьев побарабанил пальцами по столу — жест, который Морозов за четыре года видел у Вельяминова, Пересветова и Ярцева, — и сказал:

— Вот что. Я в сыске не понимаю ничего, и врать не стану. Я слесарь. Меня поставили, потому что я в совете третий месяц и потому что в милиции надо кого-то ставить.

Он положил руки на стол.

— Работайте, как работали. Отчёт будете давать мне раз в неделю. И одно условие.

— Какое?

— Никаких старых порядков, — сказал Гурьев. — Задержанных не бить. Обысков без бумаги не делать. И к людям без нужды не лезть.

Морозов посмотрел на него.

За четыре с половиной года это было первое условие такого рода, которое ему ставили при вступлении в должность.

— Согласен, — сказал он. — И прибавлю четвёртое.

— Какое?

— Никаких списков о лицах, не совершивших преступления, — сказал Морозов. — Оно у меня записано с мая, в первом распоряжении по отделению.

Гурьев взял бумагу, которую Морозов положил перед ним, и прочёл.

Читал он медленно, шевеля губами, и Морозов, глядя на это, подумал, что человек, прочитавший в жизни немного, читает всякую бумагу внимательнее иного грамотея.

— Правильно, — сказал Гурьев, дочитав. — Оставьте.

А через два дня, двадцать седьмого декабря, случилось восьмое ограбление по мандату.

И в этот раз убили.

Двадцать седьмого декабря, в восьмом часу вечера, в дом провизора Гринберга на Кабинетской пришли пятеро.

Предъявили бумагу — на этот раз с печатью совета.

Обыск шёл сорок минут и шёл, как прежде: вежливо, с описью.

А на сорок первой минуте в дом вернулся сын хозяина — Яков Гринберг, двадцати двух лет, студент, приехавший из Томска на святки.

Он вошёл, увидел, что происходит, и потребовал предъявить мандат.

Ему предъявили.

Он прочёл и сказал, что бумага поддельная.

Дальше показания расходятся.

Отец говорил, что сын взял бумагу и пошёл к двери. Мать — что он закричал. Прислуга — что он схватил старшего за рукав.

Все трое сходились в одном: старший сказал молодому, тому, что в шинели: «уйми».

Молодой выстрелил.

Яков Гринберг умер через два часа, не приходя в сознание.

Морозов приехал на место в девятом часу.

Он взял с собой всё, что за год собрал для осмотров: сажу, кисть, стеклянные пластинки, аптечный пластырь, ленту для измерений и лампу с рефлектором.

Это был ящик в полпуда весом, и Морозов возил его при отделении с осени, а собирал полгода — по мелочи, по лавкам, за свой счёт.

За четыре с половиной года в двух столицах у него никогда не было такого ящика.

Там были прозекторы, эксперты и фотографы; здесь не было никого, и всё, что не сделал он сам, не делалось вовсе.

Он ехал туда, зная, что произошло то, чего он ждал с октября и о чём дважды писал Клементьеву.

В обеих записках стояло одно и то же: что шайка, действующая без насилия, рано или поздно натыкается на человека, который скажет «нет», — и что в эту минуту решается, кто они такие.

Он ошибся в одном.

Он полагал, что это будет хозяин дома, мужчина сорока-пятидесяти лет, которому есть что терять.

А оказался двадцатидвухлетний студент, приехавший на святки и никого в этом городе не знавший.

Он работал там до трёх ночи и работал так, как не работал с московских времён: с осмотром, с планом, с описанием, с изъятием.

И получил больше, чем за семь предыдущих случаев вместе взятых.

Первое.

Пуля.

Она прошла навылет и застряла в косяке. Морозов вырезал её сам, ножом, при понятых, и упаковал.

Это была револьверная пуля от нагана.

Второе.

Мандат остался в доме.

Студент, прочитав его, не отдал: он держал бумагу в руке, когда в него выстрелили, и она упала на пол и осталась там.

Уходя, налётчики её не подобрали — то ли не заметили, то ли не до того.

Морозов взял её в руки в первый раз за три месяца.

Третье, и главное.

Опись.

Тот, кто