Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

— Катя, — зашипела за моей спиной Варвара Петровна. — Что ты делаешь? Сядь немедленно. На тебя все смотрят.

Я невольно обвела взглядом зал. Ложи были уже наполовину заполнены людьми и… тётя была права, большинство голов были повёрнуты в мою сторону. Бросив взгляд вниз, я обнаружила, что и в партере стало многолюдно. И тоже многие — а там сидели в основном мужчины — изучали меня. Некоторые даже бесцеремонно направили на нашу ложу бинокли и лорнеты.

В голове пронеслось неприличное слово из прошлой, эм… то есть будущей жизни. И я отступила вглубь ложи.

— Сядешь здесь. — Варвара Петровна указала мне на место во втором ряду.

Я снова окинула взглядом зал и убедилась, что первые ряды лож заняты женщинами, а мужчины располагались за их спинами.

Соню тем временем тётя уже усадила в первый ряд по центру. А поскольку там было всего три кресла, и тётя вознамерилась занять одно из них, мне стало ясно, что третье она отвела для Корсакова.

— При всём уважении, тётушка, — решительно заявила я, устраиваясь рядом с сестрой. — Первый ряд предназначен для женщин. И я сюда пришла слушать оперу и любоваться игрой артистов. А если вам так хочется усадить Соню ближе к Алексею Дмитриевичу, вы можете оставить для него место за её спиной.

Варвара Петровна ахнула, но сказать ничего не успела.

— Всё верно, — раздался за нашими спинами насмешливый голос предводителя. — Первый ряд — исключительно для дам.

Варвара Петровна съёжилась, но её растерянность длилась всего мгновение. Она окатила меня взглядом, кипящим негодованием.

— Что ты такое несёшь, Катерина? Да у меня мыслей таких не было. Я считаю, что хозяин ложи, столь любезно нас пригласивший, имеет право сидеть на лучшем месте.

— Благодарю вас, Варвара Петровна. Я ничего дурного и не подумал. Тем не менее Екатерина Павловна правильно заметила, что в ложах первые места полагается уступать дамам. К тому же я уже слушал эту оперу не далее как вчера.

— И всё же мне неудобно, что мы занимаем первый ряд. Позвольте, я всё-таки сяду рядом с мужем?

Я прямо-таки восхитилась изворотливостью тётушки. Если она уступит Корсакову место у барьера, то всё получится по её. Светлоярск увидит картину, где Корсаков уж точно сидит рядом с юной девицей на выданье. А сиротка постарше в моём лице — просто приложение к своей кузине.

— Не позволю, — ответил Корсаков, церемонно кланяясь тётушке. — Но премного благодарен, что вы обо мне беспокоитесь.

С этими словами предводитель взял стул, стоящий во втором ряду, и поставил его за нашими спинами на одинаковом расстоянии от меня и от Сони. Ну, логично. Интрига ещё продержится некоторое время, и если Корсакову Соня не подойдёт по какой-то причине, то она, по крайней мере, не будет скомпрометирована. А это означает, что в чём-то Варвара Петровна не так уж и дальновидна.

Слово «подойдёт» показалось мне не слишком приятным, но зато соответствующим правде жизни.

Я поморщилась и отвернулась. В конце концов, я в театр не ради всех этих философствований пришла.

Ложа располагалась не прямо по центру, а со смещением. И я удачно села с того края, который был ближе к сцене. Это давало восхитительную возможность на время спектакля забыть обо всех своих спутниках.

Я принялась разглядывать зал. Внизу, в партере, преобладали мужские сюртуки и мундиры. Были и женщины в ярких разноцветных платьях, но непременно в сопровождении мужчин. Вариантов с юными девушками не заметила — ни одного. А это значит, что попасть сюда без приглашения Корсакова я бы попросту не смогла. Это слегка раздражало.

Предводитель в этом, конечно же, не был виноват, он всего лишь часть своего времени. Но сам факт, что он мог по-хозяйски приглядываться к товару и решать, подойдёт ему барышня или нет, бесил неимоверно.

Театр заполнялся медленно. Людские волны перетекали с места на место. Порой возникали заторы, когда люди останавливались поговорить со своими знакомыми. Никто не спешил. Даже второй звонок не заставил потоки ускориться.

Я посмотрела на потолок. В самом центре красовалась лепнина — венок из лавровых листьев. Единой большой люстры со множеством ламп, разумеется, не было, как и самих ламп. По обеим сторонам рядами висели небольшие люстры с зажжёнными свечами — они и создавали освещение. Маленькие металлические розетки под свечами защищали от капель воска головы зрителей, сидящих в партере. Расположены люстры были выше второго яруса, на уровне бортика галёрки.

У меня, привыкшей к тому, что на время представления свет в зале гаснет, сразу же появился вопрос: «А как всё обстоит тут? Не будут же служители гасить все свечи, а потом снова их зажигать».

Стук палочки по пюпитру заставил меня перевести взгляд на сцену. Одновременно с этим стихли разрозненные звуки музыкальных инструментов. Занавес всё ещё был на месте, но появился дирижёр. Он поклонился публике, и в ответ послышались жидкие аплодисменты.

Больше в зале ничего не изменилось.

Свет не погас, зрители продолжали рассаживаться, разговоры не смолкли ни на мгновение — ни в партере, ни в ложах.

Дирижёр поднял палочку. Раздались первые мощные аккорды. Публика замолчала на пару мгновений. Но следом полились изящные мелодичные звуки, и шум возобновился. Хорошо хоть, обошлось без сотовых телефонов.

Я попыталась сосредоточиться на музыке, но она с трудом пробивалась через фоновый шум. Публика в зале жила своей жизнью, оркестр — своей. У меня даже появилось ощущение, что музыканты деликатно стараются не мешать собравшимся в зале.

— Катя. — Соня наклонилась к моему уху. — А на каком языке будут петь?

— Понятия не имею, — коротко бросила я и снова повернулась к сцене.

— На итальянском, Софья Дмитриевна, — ответил вместо меня Корсаков. — Если желаете прочитать подробное содержание, я прикажу принести либретто.

— Благодарю вас, — сдержанно произнесла Соня.

За моей спиной послышались звук сдвигаемого стула и шаги. Затем открылась дверь в ложу.

— Катя…

Я снова повернулась к кузине. Периферическим зрением удостоверилась, что Корсакова в ложе нет.

— Соня, давай просто послушаем. Не так важен язык, как музыка и голоса певцов. Если мы будем весь спектакль разговаривать, то не стоило, право, вообще сюда приходить.

Кажется, мои слова прозвучали