Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов
«Мои верные слуги уже носят мой знак, и в ваших городах их больше, чем ты думаешь…»
— Родион, — я повернулся к Коршунову, — спирали теперь ищи не на стенах, а на людях. Тихо и без арестов. Запястья, ладони, всё, что прячут под манжетой и в перчатках. Повод для досмотра придумай сам. Хоть борьба с кожными инфекциями, хоть бзик нового начальства.
— На людях, — повторил Коршунов и поскрёб щетину. — Это что ж, мне теперь каждому встречному под рубашку заглядывать? Ну, бани у нас, положим, никто не отменял.
— Хоть в парилку своих соколов засунь, мне без разницы. Надо убедиться, что этих выродков нет на высших должностях в наших Приказах, а потом пойдём вниз по цепочке.
Что людей из пропавших деревень обращали Бездушные, я понял ещё над листом Тихона, и брат в тот день с горечью признал, что его ребята клали их по лесам, даже не спросив, как звали. А в Ведерниках я своими глазами видел, как пустые бредут к тварям. Где-нибудь в соседнем селе родня пропавших до сих пор думала, что они сбежали от помещичьей мести, не сказав прощального слова, и ждала хоть весточки. Погашенные листы и списки комиссии хранили имя каждого.
— И ещё, — добавил я. — Передай Германну: пусть поднимет погашенные листы по всем семи деревням. Их жителей вычеркнуть из беглых и записать погибшими, имена разослать по приходам на заупокойное поминовение, а наделы, числившиеся за ними, отдать родным, которых удастся найти.
— Сделаем, — кивнул Коршунов. — Брать того мерзавца, Прохор Игнатич? — он уже поднимался с табурета. — К вечеру мои ребята его тёпленьким доставят.
Больше всего мне хотелось ответить «да». Я представил, как этого человека выводят из канцелярии, заломив руки, на глазах у целого этажа, мимо столов, за которыми его годами считали тихим и исполнительным, и от одной этой картины дышать стало легче. Ради такой минуты я и сам бы слетал в Угрюм.
— Погоди, — велел я. — Он лишь посредник и отчитывается человеку выше. О Ведерниках он узнает сегодня же и кинется искать защиты у своего покровителя. Возьмём его сейчас, и нить оборвётся на нём. Смотри за ним, Родион, глаз не спускай, но пальцем не трогай и пылинки сдувай: каждый его шаг теперь ведёт наверх и о каждом я хочу узнать через десять минут после того, как он его сделает.
Коршунов медленно опустился обратно и довольно крякнул.
— Лучших людей к нему приставлю, Прохор Игнатич. Он у меня и подтереться, простите мой французский, без свидетелей не сможет.
Я забрал со стола гребень и завернул его в платок.
— Пусть побегает, — усмехнулся я. — Посмотрим, в какую дверь он постучится.
Глава 18
В последних числах мая княжич Михаил Платонов впервые в жизни ехал поездом и с той минуты, как утренний состав дёрнулся у угрюмского перрона, не отходил от окна. На сиденье он стоял на коленях и, упираясь ладошками в стекло, встречал восторженным воплем каждый столб и каждую лужу, в которой вспыхивало солнце. Ярослава держала сына за лямку штанишек и думала, что для двухлетнего наследника Угрюма вся дорога сводится к одному: за окном без конца проносится что-нибудь блестящее.
На первой же стоянке Прохор вынес малыша на платформу и у самого тепловоза поднял повыше. Мерно рокотал двигатель, свежая зелёная краска лоснилась на солнце, а у кабины сияли латунные поручни, отражавшие небо. Разглядев, кто стоит под окном, машинист дал гудок. Михаил подскочил от неожиданности и тут же потянулся к тепловозу обеими руками: ему наконец показали самую большую сверкающую вещь на свете, и оставалось только её забрать. Наблюдая за своими мужчинами, княгиня рассудила, что с возрастом это у них не проходит, игрушки лишь становятся крупнее: у Прохора они уже назывались княжествами.
Вернувшись в вагон, Михаил ещё долго высматривал в окне свою находку. Тогда Игнатий Михайлович прислонил трость к стенке и щёлкнул пальцами, высекая между ними крошечную голубую искру. Михаил замер с открытым ртом.
— Ещё! — потребовал он.
Свёкор пустил вторую искру от большого пальца к мизинцу и обратно, и целую минуту тепловоз проигрывал деду вчистую.
Гвардейцы ехали в соседнем вагоне. Ещё перед отъездом княгиня надела под платье кольчугу, как и обещала мужу. О ней Ярослава ни разу не вспомнила за всю поездку, а такого не случалось с самой зимы. Листая газету, Прохор то и дело отцеплял от своих пуговиц сыновьи пальцы. В Муром ехала обычная семья, которой не перед кем было держать лицо.
Аркадий, дядя Прохора, встречал их на перроне сам. Ради такого случая хозяин единственного в Муроме официального автосалона пригнал к вокзалу самый новый «Муромец», тёмно-зелёный, с хромированной решёткой и фарами, начищенными до зеркального блеска, и явно рассчитывал поразить внучатого племянника. Михаил вежливо скользнул по машине взглядом и обернулся к тепловозу, как раз загудевшему у дальнего края платформы.
Аркадий Филатович расхохотался так, что на них оглянулся носильщик.
— Полжизни торгую машинами, — пожаловался он, — а проиграл железке на рельсах! Вот он, мой главный конкурент.
— Три года назад в салоне я обещал навестить вас, когда всё уляжется, — Прохор пожал дяде руку. — Слово я сдержал и привёз с собой всю семью.
С тех пор Муром перешёл под власть Прохора, но дядя обнял племянника по-прежнему крепко, похлопывая по спине широкой ладонью, а потом повернулся к Игнатию Михайловичу. Шурин и зять долго разглядывали друг друга. По осанке высокого Аркадия с аккуратной седеющей бородой сразу можно было узнать потомственного аристократа. Отец Прохора по старой памяти опирался на трость, хотя целители давно поставили его на ноги. Не виделись они много лет, и первым шагнул Волков.
— Игнатий, — только и вымолвил он, обнимая зятя.
Княгиня заметила, что отпускать друг друга двое пожилых мужчин не спешат.
Двухэтажный дом Волковых, пустовавший, пока семья пережидала в Москве войну с Тереховым, стоял в тихом переулке над Окой. Резные наличники выделялись на фоне старого красного кирпича, а позади сад спускался к пруду. На портрете, висевшем над камином в гостиной, Филат, покойный отец Аркадия, красовался в парадном мундире. На полке внизу теснились серебряные кубки, выигранные хозяином в молодости на автомобильных пробегах. Здесь приезжих ждали тётя