Возрождение Легенды - Антон Боярин

— Тебя отпустили?

— Меня не отпускали, я себя туда назначила. — Она посмотрела на вагон, потом на меня. — Чего мне это стоило, расскажу в поезде. Четверо суток, торопиться некуда.

— А Воронов?

— Воронов сел в первый вагон час назад, и в списке он идёт третьим, под нами. — Она выговорила это по пунктам. — Его приставили к тебе по своей линии. Он тебя предупреждал, что будет работать по тебе, — он и будет. Ехать с нами это ему не мешает.

Она сняла перчатку и взяла меня за ладонь. Ладонь у неё была тёплая, а по внутренней стороне запястья шли новые розовые полосы, там, где месяц назад держался лёд.

Проводник крикнул посадку.

Я поднялся на площадку, обернулся и увидел отца у списков, пустой перрон за ним и снег, который шёл третий день подряд.

До Иркутска мы ехали вместе.

Дальше род уходил на Якутск, а я оставался.

Состав тронулся в семь двадцать. Я дождался, пока перрон уйдёт назад, и прошёл весь вагон, от площадки до площадки, считая двери и людей.

Восемь купе, двенадцать пассажиров, проводник, титулярный советник с женой в третьем, двое военных инженеров в шестом. У пятого дверь была заперта снаружи ключом проводника: свободное. Тамбур в хвосте открывался наружу без ключа, и это я отметил отдельно.

Наташа ждала, пока я закончу.

— Сколько выходов? — спросила она, когда я вернулся.

— Два, и хвостовой открывается без ключа. Ещё пятое купе пустое, заперто снаружи.

— Хорошо. — Она сняла пальто и повесила его на крючок, не глядя, попав с первого раза. — Теперь садись. Четверо суток ты так не выдержишь, и я на тебя смотреть не смогу.

Купе было на двоих: две полки, столик между ними, зеркало над раковиной с трещиной по нижнему углу, заклеенной полоской бумаги. Её чемоданы стояли под нижней полкой рядом с моим мешком.

— Чего тебе это стоило, — сказал я. — Ты обещала в поезде.

— Стоило места. — Она села напротив и вытянула ноги. — Меня держали на китайском направлении с сентября, и это направление сейчас самое живое, что есть в Канцелярии. Я его отдала. Не передала, а отдала, вместе с людьми, наработками и правом решать, и человеку, выбирать которого мне не дали.

— Кому?

— Тебе это имя ничего не скажет. — Она помолчала. — Императору я сказала другое: Физика в империи есть у двоих, и один из этих двоих поедет за Урал в любом случае. Держать второго в Москве дешевле только до первого несчастья. Потом объяснять придётся уже ему.

— И он поверил?

— Он не поверил. Он согласился. Это разные вещи, и вторая работает лучше.

Я сел. За окном шли последние огни города, потом пошло тёмное с редкими точками, и те стали редеть.

— Спроси уже, — сказала Наташа.

— Что спросить?

— То, с чем ты едешь с самого перрона. Не таскала бы я это четверо суток на твоём месте.

— Зачем ты едешь.

— Затем, что ты пойдёшь в аномалию, — сказала она. — Не сейчас, так через месяц. Разрешения ты ждать не станешь: тебя туда несёт. Я это видела в поместье. Одна я тебя оттуда не вытащу, но одного я тебя туда не пущу.

Она сказала это буднично, тем же голосом, каким давала указания по работе, и от этого не стало легче.

Отец нашёл нас через час, в коридоре.

Он шёл из третьего вагона, где ехали свои, и в руке у него была свёрнутая трубкой опись — та самая бумага, которую он сверял на перроне и не выпускал с утра.

— Наталья Ивановна, — сказал он и наклонил голову.

— Андрей Петрович.

Он посмотрел на неё, потом на меня. Мы стояли у окна близко, и разъединяться было поздно и глупо.

Отец промолчал столько, сколько нужно, чтобы всем стало ясно: он всё увидел.

— Восемьдесят человек, — сказал он вместо остального, разворачивая опись. — Сорок три едут. Третий день считаю их по этой бумаге и всякий раз сбиваюсь на одном месте: в середине стоят две семьи, которые записались вчера ночью, когда я уже спал.

— Кто?

— Кузнецовы и Тереховы. Механик с сыновьями и вдова конюха с тремя. — Он свернул опись. — Их никто не звал. Они пришли к управляющему и попросились, и управляющий записал, не спросив меня, потому что знал, что я разрешу.

Он посмотрел в окно, на темноту, в которой ничего не было видно.

— Титул мне не жалко, я это уже говорил, — сказал он. — А вот это жалко. Сорок три человека едут в место, которого никто из нас не видел, и едут за фамилией, у которой больше ничего нет.

— Есть, — сказала Наташа.

Отец повернулся к ней.

— Надел в Якутской области — четыре тысячи гектаров и рудное право в придачу, — сказала она. — Рудное право в бумаге стоит третьей строкой снизу, и я его туда вписала сама, пока приговор ходил по столам. Через год оно будет стоить больше, чем земля под Москвой.

Отец постоял.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Это была не любезность.

— Знаю, — сказал отец. — За любезность я бы не благодарил.

Он ушёл к себе, и трубку с описью нёс перед собой, как несут документ, а не бумагу.

Воронов вытащил меня в коридор на второй день, сразу после завтрака, и вытащил без объяснений.

— Работать будем тут, — сказал он. — На просторе вы уже умеете.

Между купе было полтора метра: с одной стороны окно, с другой стена с медными поручнями. Он забрал у проводника швабру, обломал черенок о колено и протянул мне обрубок длиной сантиметров сорок.

— Держите как нож. У ножа нет замаха, у палки есть, а замаха вам никто не даст ни здесь, ни там, куда мы едем.

Показывал он коротко: три движения, повтор, ещё три. Я путал второе с третьим, и он не поправлял голосом — брал меня за запястье и разворачивал руку сам, один раз, и это доходило быстрее любых слов.

На седьмом повторе состав дёрнуло на стыке. Пол ушёл в сторону, я перенёс вес не туда и всё-таки устоял.

Воронов заметил, чем именно я устоял. Он ничего не сказал, но паузу сделал.

— Орудие звать не пробовали?

— С поместья ни разу.

— И не зовите до конца дороги. — Он забрал у меня обрубок. — Про