Возрождение Легенды - Антон Боярин
Снаружи в этом доме брать было нечего.
На шестой день Гуров вошёл в квадрат сам.
Он снял китель, остался в рубахе с закатанными рукавами, и на левом предплечье у него оказался старый ожог до локтя — из тех, что оставляет чужая стихия. Артём и Кузьма встали по сторонам.
— Трое, — сказал я.
— Трое. — Он передал часы Артёму, и в лице у него не было ни капли злости: работа, которую надо доделать сегодня, потому что завтра её уже не будет. — Условие про переломы снимаю. Вы всё равно его не соблюдаете.
Он не стал держать дугу. Он пошёл прямо, сразу, и я почти мгновенно понял разницу между тем, кого учили держать площадку, и тем, кто двадцать шесть лет держал её по-настоящему.
Меня развернуло, ударило и поставило обратно в центр, а выбрать, куда иду, я не успел. Я не увидел, чем именно, — почувствовал только, что все три точки, за которые меня можно взять, оказались заняты одновременно.
Второй заход я начал с того, что перестал смотреть на Гурова.
Он был лучшим из троих, и именно поэтому обходить надо было не его. Я пошёл на Кузьму тяжело и открыто, изображая отчаяние, и Кузьма сделал то, что делает тяжёлый человек, когда на него бегут: упёрся и принял. Артём качнулся ему на помощь. Щель между ними, которую они не умели закрывать словами, раскрылась на полшага.
Я вошёл в неё плечом.
Кузьма поймал меня за руку — не за кисть, за пальцы, — и я почувствовал, как указательный уходит вбок дальше, чем ему полагается, и услышал звук. Негромкий. Мокрый.
Дёргаться было поздно, и я не дёрнулся. Я довернул корпус в ту же сторону, куда он тянул, добавил к своему весу его усилие и вышел за бечёвку, оставив палец у него в горсти.
Тишина стояла долго.
— Минута двенадцать, — сказал Артём и захлопнул часы.
Кузьма разжал ладонь. Палец у меня торчал под неправильным углом, и смотреть на него было противно, как всегда бывает противно смотреть на собственную руку, когда она перестала быть похожа на руку.
Гуров подошёл, взял мою кисть в свои и вправил сустав одним движением, без предупреждения.
— К целителю, — сказал он.
— Не надо.
— Молодой господин…
— Степан. — Я согнул палец, разогнул и согнул снова. Больно было так, что перед глазами поплыло, но он гнулся. — Через час посмотришь сам.
Он посмотрел через час. Мы стояли у стойки с оружием, он держал мою руку под утренним светом и мял сустав, и я видел по его лицу, как он ищет объяснение и не находит ни одного, которое согласился бы принять.
От казармы через двор шёл слуга.
— Степан Ильич, его сиятельство спрашивает недельный доклад.
Гуров отпустил мою руку. Он не ответил слуге сразу. Он повернулся ко мне, вытащил из кармана книжку, открыл её на чистой странице и остался стоять с карандашом в руке, и по его позе было видно одно: человек ждал, что ему скажут писать.
Я понимал, что происходит, и понимал, чего это будет стоить, если отец однажды догадается.
— Пиши: наследник занимается на полигоне ежедневно, прогресс в пределах ожидаемого для его возраста. Инцидентов нет. — Я помолчал. — Про палец не пиши.
Карандаш пошёл по бумаге.
— Ожидаемого для его возраста, — повторил Гуров, дописывая. — Хорошо.
Он закрыл книжку, убрал её и пошёл за слугой. Дошёл до середины двора, остановился и обернулся — так же, как в первый раз, всем корпусом.
— Восемьдесят два человека, — сказал он через двор. — За двадцать шесть лет через этот квадрат прошло восемьдесят два человека. Быстрее вас выходил один.
— Кто?
— Ваш дед. — Он подумал. — Ему было пятьдесят. И пошёл дальше.
До Управления ехали два часа. Отец сидел напротив, с папкой на коленях, и долго молчал, а потом начал говорить — не то чтобы мне, скорее в стекло, за которым шла Москва.
— Инициацию проходят все, у кого есть хоть что-то. Простолюдины тоже, раз в год, отдельным потоком. Тебе скажут стихию и скажут потолок. — Он постучал пальцем по папке. — Потолок — это не то, чего ты достигнешь. Это то, выше чего ты не поднимешься никогда, сколько бы ни работал. Люди ломаются об эту цифру чаще, чем об войну.
— У тебя какой?
— Архимаг. — Он смотрел в стекло. — Дошёл до Мастера.
Дальше он не продолжил, и я не стал спрашивать.
Москва за окном была не та, к которой я готовился по разговорам в доме. Я ждал столицы, где семью могут стереть за неподписанную бумагу, — а увидел город, где на перекрёстке стояла бабка с вёдрами сирени и торговала ею у самой ограды министерства, и никто её не гнал. Отсталая, упрямая, довольно уютная дикость. Мальчишка лет шести на бульваре запускал бумажного змея, задрав голову и не глядя под ноги.
Императорское управление магического учёта занимало здание из тёмного кирпича на набережной, и по нему сразу было видно, что строили его не для красоты.
Три этажа, узкие окна, над входом чугунная вывеска, которую не меняли с прошлого века. Внутри пахло мастикой и бумажной пылью. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, крашенные в тот особенный жёлтый цвет, каким красят во всех казённых домах любого из миров, где вообще додумались до казённых домов. На стене висел график приёма, написанный от руки, и объявление о том, что сопровождающим лицам подниматься на второй этаж запрещено.
Очередь начиналась от гардероба.
Мы простояли в ней полчаса, и за это время я узнал о здешнем обществе больше, чем дала бы мне любая лекция. Дворяне стояли отдельно, у окна, и делали вид, что просто беседуют в этом месте. Простолюдинов пускали по спискам, и вслух их зачитывал человек в форменном кителе — плохо, спотыкаясь на отчествах. Женщина впереди нас держала за плечи мальчика лет пятнадцати и поправляла ему воротник каждые полминуты. Мальчик терпел.
Зал инициации оказался на втором этаже: большой прямоугольник с высоким грязноватым потолком.
Мана в нём стояла плотнее, чем воздух.
Я почувствовал это на пороге — как чувствуешь воду, входя в неё по грудь. По периметру, у