Четыре выдумки - Александр Фрост

В ателье «Светопись», опечатанное с четверга, ночью залезли.

Взломали не парадное — чёрный ход со двора, аккуратно, отжав дверь. Печать не сорвали: её сняли и после приладили обратно, и, если бы городовой не был из старательных и не отметил, что сургуч лежит «не тем боком», о взломе узнали бы через неделю.

Морозов приехал в семь утра и обошёл ателье трижды.

Не тронуто было всё: касса, аппараты, приёмная, шкаф с негативами. Не тронуто — кроме павильона, где кто-то отодвинул от стены оба рисованных задника, «балюстраду» и «морской вид», и оставил их отодвинутыми.

Он стоял перед этими задниками довольно долго.

Про пластину, будто бы найденную за задником в павильоне, он сказал ровно одному человеку на свете: надзирателю Дроботову.

Морозов вернулся в отделение, сел за стол и написал на листке три строки — не в тетрадь, а на клочок, который потом сжёг:

«Пристав — вернулось через часть, вхолостую.

Бекетов — не вернулось.

Стеша — не вернулось (сказал сам).

Дроботов — вернулось в ту же ночь, взломом».

Он просидел над этим клочком до сумерек. И, просидев, сделал то, чего ни один инспектор из внутренних отделений в его прежней жизни делать не стал бы: пошёл и рассказал всё Дроботову сам.

Но это было после. А сначала кончилась разработка ретушёра.

По документам всё держалось. Осип Мартынович Грох, двадцати шести лет, из Варшавы, в девятьсот девятом привлекался по краже со взломом — привлекался, впрочем, третьим лицом и был отпущен через месяц: хозяин лавки, у которого он служил, оговорил его сгоряча, а после взял слова назад. Долг в двести сорок рублей существовал: занимал на лечение матери, платил исправно, просрочек не имел.

Оставалось показание газетчика — единственная настоящая улика.

Морозов поехал к газетчику сам, на четвёртый день, и пробыл с ним три четверти часа.

Ехал он туда без всякой надежды: свидетель был проверен Дроботовым, показание записано, и по всем правилам ремесла перепроверять надзирателя с тридцатилетним стажем означало обидеть его без пользы. Но правило у Морозова было своё, вывезенное из другого века и там же не раз спасавшее: единственную улику всегда проверяй сам.

Газетчик, парень лет тридцати по прозвищу Косой, торговал вечерними выпусками у Владимирского с весны. Ретушёра знал: тот покупал у него газету через день. Стоял ли Гроховский на углу в четверг в одиннадцатом часу?

— Стоял, — сказал Косой.

— Как ты его разглядел? Темно.

— Фонарь.

— Фонарь на углу или через дорогу?

— На углу, — сказал Косой уверенно.

Фонарь на этом углу, как Морозов установил накануне у городской управы, стоял через дорогу и с апреля не горел: его свернули ломовиком, и починка была назначена на октябрь.

— А в чём он был?

— В пальто.

— В каком?

— В сером, — сказал Косой и вильнул глазом.

Пальто у Гроховского было одно, чёрное, и Морозов видел его на вешалке при обыске.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тогда, и сказал тем самым голосом, от которого люди плывут. — Ты человека под каторгу подводишь. Не под арест — под каторгу, ему за это двадцать лет дадут. Я сейчас уйду и вернусь через час с приставом, и ты повторишь всё под протокол, и через два месяца в суде тебя спросят про фонарь, который не горит с апреля, и про серое пальто, которого у него отродясь не было. И тогда, братец, сядешь ты. Или говори сейчас.

Косой продержался минуты полторы.

Потом сказал: подошли. В пятницу утром, часов в семь, у него, у лотка. Двое — молодые, чистенькие, не из полиции и не из воров, «вроде приказчиков». Дали десять рублей. Сказали: придёт полиция спрашивать, кто тут вечером ходил, — скажи, что видал ретушёра фотографа, стоял, на окна глядел. И ничего больше. И не бойся: ты в свидетелях, тебя не тронут.

— Опознаешь?

— Одного, — сказал Косой. — Второй в стороне стоял.

Морозов записывал, и рука у него была твёрдая, а внутри всё пело нехорошим, злым звоном.

Вот оно.

Не догадка, не столбец в тетради, не вопрос Свищова у калитки. Вот оно, в протоколе, за подписью свидетеля: убийцу ему подложили. За сутки до того, как сыскное отделение начало искать, кто-то уже знал, кого следует найти, — и заплатил за это десять рублей.

Гроховского он освободил в тот же вечер — сам, не поручая никому.

Ретушёр вышел из-под стражи серый, с трясущимися руками, и на лестнице сел на ступеньку, потому что ноги не держали.

— Осип Мартынович, — сказал Морозов, присев рядом. — Вас оговорили. Не полиция — посторонние. Я обязан вам это сказать, потому что вы шесть дней просидели ни за что.

— Кто? — прошептал Гроховский.

— Пока не знаю. Двое молодых, чистеньких, вроде приказчиков. — Морозов посмотрел на него. — А теперь подумайте и скажите мне: отчего именно вы? Отчего не сторож, не мальчик-посыльный, не приходящая женщина? Кому в этом городе удобно, чтобы за смерть Риделя сел ретушёр?

Гроховский думал