Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Чего делать?

— Бальзамы. — Я подумал, как объяснить, и объяснил, как объяснял бы на кухне. — Вот гляди. Хлебное вино само по себе — это сила без души. Жжётся, греет, раны чистит, а больше ничего не умеет. А в травах — наоборот, души много, а силы нет. Заваришь ромашку — она день постоит и скиснет, вся польза в помойное ведро. Теперь соединяем. Кладём травы в вино, и вино из них всю душу вытягивает и в себе запирает. Навсегда запирает, Гриш, оно не киснет и не портится. Получается настойка. Малая ложка такой настойки — это целый котёл травяного отвара, только котёл ты с собой не увезёшь, а скляницу — хоть за пазухой.

— Это как твой «Железный запас», — сообразил Гришка. — Только из травы!

— Умница. Ровно так.

— А травы мы где возьмём?

— А вот за ними и едем. У боярина Стрешнева угодья травяные, каких на Севере нет. Ягодники, малинники, травы луговые и боровые. Он их испокон веку сушит да возами продаёт за гроши, а мы с ним из того же сырья будем делать товар, который на вес серебра пойдёт.

— Зверобой у него есть? — подала голос Марфа из возка. Про травы она не спросить не могла, земля в ней просыпалась на каждое такое слово. — У нас в вотчине зверобой на вине настаивали, от нутряной боли. Только вино виноградное было, привозное, дорогущее. Бабушка ту бутыль под замком держала и отмеряла напёрстком.

— Вот. — Я кивнул на бочку в телеге. — А теперь посчитай, Марфа. Виноградное вино через три моря везут, оттого и цена. А наше — из засекинской браги, своё, и крепче втрое. Бабушкин напёрсток мы теперь всей державе наливать сможем.

— Лекарям бы такое, — сказал Всеволод. Ехал он рядом и слушал, по своему обыкновению, вполуха, а встревал всегда в точку. — У меня лекари раны вином моют, когда оно есть. А его нет никогда, потому что дорого и выпивают его раньше, чем довезут. А тут, выходит, своё будет. Крепкое. — Он покосился на меня. — Ты ведь к этому и ведёшь, Саня? Опять про мои полки думаешь?

— Про них все думают, государь. Такая у них служба — чтоб про них думали.

Наташа в возке немедленно потребовала разъяснений, какие травы от чего, Марфа начала перечислять, Ольга достала уголёк и принялась что-то помечать на дощечке, и спор о том, можно ли настаивать малину вместе со смородиновым листом, грозил затянуться до самого Стрешнева.

Прервал его топот сзади.

По тракту, нагоняя караван, шёл одинокий верховой. Радко обернулся первым, вгляделся из-под ладони и вдруг заулыбался во всю ширину бороды.

— Глянь-ка, боярин. Никак наш хромой догнал.

Ждан осадил коня у головной телеги. В седле он сидел чуть косо, оберегая правую ногу, зато морда у него сияла, как медный куб на солнце.

— Догнал, — выдохнул он. — Третий день гоню… Здравия, боярин! Государь!

— Ты чего в седле делаешь, должник? — Я оглядел его по-хозяйски. — Тебе лежать ещё, я Митьке наказывал.

— Дык зажило же! — Ждан честно поёрзал и поправился: — Ну, почитай зажило. Шагом еду, рысью только где ровно… Да погоди ты про ногу, боярин! Я ж с вестями! У Одоевских-то — видал бы ты, что делается!

И он рассказал, а караван сам собой сбился потеснее, потому что такое интересно всем.

Соль пошла. На третий день после нашего отъезда к варнице пришли первые подводы из столицы, а за ними встала очередь. Купцы приезжали смотреть белую соль с недоверием, пробовали на язык, бледнели и начинали торговаться за весь запас разом. Одоевский развернулся, как молодой. Склады рубят в две артели, у Гремячего ключа ставят вторую варницу, мужики из трёх деревень просятся в работу, и дед при чанах царствует с утра до ночи и всех учит жить.

— А цена! — Ждан аж привстал в стремени, забыв про ногу. — Соль-то привозная у нас вдвое упала, купцы южные локти грызут! Народ по торгам гудит. Своя соль, белая, дешевле заморской! Настасья Петровна вам кланяться велела. И пирогов передала, да я их… — он смутился, — не довёз. Дорога длинная.

— Знамо дело, — степенно сказал Гришка из седла. — Дорога.

Караван засмеялся. А Всеволод не смеялся. Он ехал, смотрел перед собой, и лицо у него было такое, какое я видел у него редко.

— Своя соль, — сказал он негромко, мне одному. — Ты понимаешь, Саня, что это? Это первая удавка с шеи. Сколько себя помню, соль нам юг отмерял. Хотел — давал, хотел — душил, и мы кланялись, потому что без соли державе смерть. А теперь всё. Снята. — Он помолчал. — Одна снята. Сколько их там ещё, на шее-то нашей, считал?

— Считал, государь.

— И сколько?

— Доедем до Стрешнева — одной меньше станет.

На ночлег встали уже в сумерках, на постоялом дворе у развилки. Двор попался справный, с большой конюшней и вкусной ухой, и за длинным столом наши гудели вперемешку с проезжими. Ждан пересказывал про соль уже по третьему кругу, Наташа выспрашивала у хозяйки про местные травы, Гришка спал сидя, уронив голову Марфе на плечо.

Я вышел на крыльцо глотнуть вечернего воздуха.

И увидел, как в ворота, в последнем свете дня, въезжает конь. Шёл он тяжело, на мокрых боках засохла дорожная грязь, а всадник качался в седле от усталости. У коновязи он сполз на землю, выпрямился, и я узнал его раньше, чем он меня.

Лёнька. Из тимкиной тройки.

Внутри у меня, где-то под рёбрами, встало и замерло от нехорошего предчувствия. Я сошёл с крыльца ему навстречу, и Лёнька, увидав меня, рванул из-за пазухи письмо так, что затрещал ворот.

— Боярин… — Голос у него сел от пыли. — От Тимофея. Велел в руки. Лично.

Радко принял у Лёньки повод раньше, чем тот отлепился от коновязи.

— Ходи, ходи, — пробасил он коню и повёл его по двору. — Ишь, нагнал тебя парень… Эй, малый! — Это уже здешнему конюху. — Остынет — напоишь, овса дашь. Да попону найди, ночь свежая.

А гонец качался. Он стоял передо мной с протянутым письмом и качался, как худой тын под ветром, потому что спешная дорога выпила из него