Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Профессор внутри меня ворчал, вот оно, начинается, продал душу за множитель на пять, теперь будешь плясать под дудку тех, кто платит. Делец возражал ему вяло, потому что в эту минуту, у пустого стола, дельцу было нечем крыть. Я стоял и злился, и злился, честно говоря, на пропавшего клиента вполовину, а на себя самого даже больше.

Восемнадцать тридцать. Я выдохнул и поставил точку.

— Всё, хватит, — я повернулся к Ксюше. — Подставил нас Базиль, или его человек, неважно. Богатей просто не явился, а мы полчаса воздух греем впустую, пока живые люди в очереди сидят. Окно своё мы предоставили честно, по уговору, претензий к нам быть не может. Кто там у нас на полседьмого по живой записи?

— Громов, с алабаем, — сверилась Ксюша. — Уже пришёл, ждёт минут двадцать.

— Зови Громова. Хватит ждать призраков.

Алабай у Громова оказался зверем серьёзным, бронированная сторожевая порода, холка мне почти по грудь, костяные пластины вдоль хребта тускло отливали под лампами.

На таких ставят охрану складов и режимных объектов, и характер у них под стать. Но этот стоял смирно, понурив тяжёлую голову, и при каждом шаге заметно припадал на левую переднюю.

— Третий день хромает, — пояснил Громов, здоровенный мужик под стать собаке. — Думал, ушиб, пройдёт. А он скулит по ночам, лапу зализывает, не даёт трогать. И горячая лапа-то, доктор.

Я уложил пса на широкий стол, успокоил голосом и ладонью на загривке, провёл сканером. Эфирограф высветил картину, в мягких тканях левой передней, глубоко, у самого канала, сидело инородное тело, и вокруг него расплывался воспалённый ореол.

Эфирная заноза. Скорее всего, обломок костяного шипа или осколок брони, загнанный под кожу в драке или о железо, и теперь он гноился, фонил, сбивал течение эфира по каналу лапы и тёк отравой в окрестные ткани.

— Заноза у вас, Громов. Только не простая, эфирная. Инородный осколок засел глубоко, у канала, и пошло восполение. Надо доставать, иначе канал перекроет, и тогда лапа отсохнет. Сейчас займёмся, — сказал я.

И обезболил лапу, развёл шерсть, обработал поле. Работа предстояла тонкая, достать осколок, не задев сам канал, который проходил впритык. У бронированных пород такие каналы залегают глубоко, под слоем уплотнённой ткани, и пробираться к занозе приходилось буквально на ощупь, сверяясь с монитором, где осколок горел маленькой тревожной точкой в миллиметре от золотой нити канала. Заденешь нить и вместо одной занозы получишь перебитый канал, а это уже не амбулаторный случай, это инвалидность зверя.

Я взял зонд и пинцет, склонился над раскрытой раной, где поблёскивал эфирный гель и темнела точка инородного тела, и весь ушёл в процедуру. Правая ладонь, едва зажившая после мангуста, отозвалась знакомой тупой болью на точное усилие, но руки держали ровно.

Громов сопел над душой, дыша мне в затылок, алабай под наркозом дышал глубоко, мир сжался до сантиметра раны и засевшего в ней осколка. Зонд отодвинул край уплотнённой ткани. Темный осколок показался и впрямь обломок чьего-то костяного шипа, засевший боком. Я подвёл пинцет, нащупал грань. Тянуть надо было строго вдоль, чтобы не качнуть осколок в сторону канала.

— Спокойно, родной, — сказал я не то псу, не то Громову, не то себе. — Сейчас.

Я почти подцепил осколок, когда колокольчик над дверью звякнул резко и зло, будто его дёрнули за язык.

— Так. Кто здесь главный?

Голос был громкий, капризный, привыкший, что на него оборачиваются. Я не обернулся, я не мог. Пинцет стоял в миллиметре от канала, и любое лишнее движение руки стоило бы псу лапы. Но боковым зрением уловил вошедшего.

В приёмную ввалился мужчина, упакованный в костюм такой кричащей дороговизны, что рядом с ним даже пальто Гольдмана сошло бы за рабочую спецовку. Лиловый бархат, золотые запонки величиной с фасолину, перстни, платок, лаковые туфли с зеркальным блеском. На холёном лице застыла брезгливость человека, которого заставили дышать одним воздухом с простолюдинами.

— Я Стоцкий, от Гольдмана, — объявил он на всю приёмную, не здороваясь, обмахиваясь ладонью, словно от запаха. — Опоздал, да. Пробки кошмарные, я полтора часа в этой вашей пробке простоял, кошмар. Так, бросайте всё немедленно. Меня нужно принять. Срочно.

В приёмной стало тихо. Очередь, и без того просидевшая лишних полчаса, повернулась к нему вся разом, и в этой тишине копилось дружное недоумение людей, которые ждут честно, по записи, с больными зверями на руках, и вдруг видят, как кто-то с порога лезет впереди всех.

Женщина с переноской поджала губы и прижала к себе переноску. Старик с таксой проворчал что-то себе под нос, и такса согласно тявкнула. Ксюша поднялась из-за стойки, вся маленькая и собранная, и шагнула наперерез гостю с той тихой твёрдостью, которая прорезалась у неё всякий раз, когда задевали клинику или её людей.

— Здравствуйте. Вы на восемнадцать ноль-ноль? — голос её звенел вежливо, но непреклонно. — Вы опоздали почти на час, врач вас прождал и сейчас занят экстренной операцией. Присядьте, пожалуйста, я вас запишу следующим, как только он освободится.

— Девочка, ты кто такая, чтобы меня записывать? — Он смерил её взглядом, в котором она весила меньше пылинки, повёл плечом, оттесняя её с дороги, не коснувшись. — Где врач? А, вон он, в собаке ковыряется. Эй! Да-да, ты!

И вот тут я медленно поднял глаза от алабая. Пинцет с зажатым осколком из руки не выпустил, пальцы остались твёрдыми, но дар речи у меня и впрямь отнялся от этой простой, ничем не замутнённой наглости. Человек опоздал на сорок пять минут, ввалился в клинику, где врач стоит по локоть в открытой ране живой собаки, отодвинул плечом моего сотрудника и теперь тычет в меня пальцем через всю приёмную.

— Вы опоздали на сорок пять минут. Я занят. Передо мной пациент на столе, открытая процедура. Сядьте и ждите своей очереди, — строго обозначил я.

Индюк побагровел. Краска поднялась от тугого воротника вверх, залила щёки, и лицо исказилось от возмущения, как у человека, которому впервые в жизни отказали.

— Ждать⁈ — взвизгнул он. — Я сказал — принять сейчас! Ты что, оглох⁈ Ты вообще понимаешь, кто я и от кого⁈ Принимай немедленно, деревенщина!

Я не